ГРАЖДАНСКАЯ ЛИРИКА ПУШКИНА

1817-1820 годы исследователи называют самым вольнолюбивым периодом в развитии Пушкина. Точнее было бы сказать, что в этот период вольнолюбие поэта слишком явно и неосторожно обнаруживается перед властями. В эти годы появляются самые политически острые стихотворения Пушкина.  Его свободолюбие приобретает отчетливо гражданский характер. Не личную свободу, а свободу отечества, общества, мира воспевает теперь поэт: «Хочу воспеть Свободу миру» («Вольность», 1817).  Теперь свобода ищется в борьбе с «неправедной Властью».

В эти годы Пушкин сближается с декабристами и испытывает сильное воздействие их идей. Как и они, Пушкин страдает «Под гнетом власти  роковой» («К Чаадаеву», 1818). Как и они, Пушкин верит: «Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья / Напишут наши имена» (там же). Как и они, Пушкин призывает:  «Мой друг,  отчизне посвятим / Души прекрасные порывы!» (там же).

Декабристы используют политическую лирику Пушкина в пропагандистских целях. Отдельные пушкинские выражения в составе декабристских  прокламаций звучат как призывы к революции:

Тираны мира! Трепещите!

А вы, мужайтесь и внемлите,

Восстаньте, падшие рабы!  («Вольность»):

Но революционером Пушкин не был. Как о позиции человека нельзя судить по одному  его поступку или высказыванию, так и о содержании стихотворения  - по  одной  или даже нескольким его строкам. Целое больше части. В составе  стихотворения «Вольность» (1817) строка, призывающая рабов к восстанию, имеет другой смысл:  речь идет не о революционных действиях, а о духовном пробуждении, отказе от рабской психологии, о формировании  гражданского самосознания. Пушкин взывает к достоинству и чести тех, кто «пал», опустился, смирился со своим унижением и участью раба. Ср.: «Пока сердца для чести живы» («К Чаадаеву»).  «Восстаньте» в контексте «Вольности» значит «Встаньте с колен», а не «Беритесь за оружие».  Описание в стихотворении кровавого самосуда  дается не как пример для подражания, а как предостережение. Причем предостережение это адресовано как «царям», так и «народам». Казнь короля Людовика ХУ1 во время Французской революции и убийство Павла 1  в результате дворцового переворота  оцениваются как преступление («падет преступная секира»), совершенное против преступника, «самовластительного злодея».  Тирания властей провоцирует жестокость угнетенных («как звери»). В «бесславных ударах» против «увенчанных злодеев» Пушкин видит и «праведный размах».  Но, описывая кровавые события недавнего прошлого, он преисполнен  ужаса от возможного их повторения в будущем.

      Обретение свободы для Пушкина приемлемо только законным путем. Борьбу против власти он считает возможной только  в рамках закона, через законодательную деятельность. Ода Вольности является одой и Закону. «С Вольностью святой Законов мощных сочетанье» гарантирует благосостояние и устойчивость общества. Именно слабость  закона («Законов гибельный позор») влечет за собой утрату вольности («Неволи немощные слезы»). Как преступление против Закона, как источник трагедии трактуется и деспотизм властителей и революционные выступления народа: «И горе, горе племенам, Где дремлет он неосторожно, / Где иль народу, иль царям /Законом властвовать возможно!».

      Объемность пушкинской мысли, охватывающей широкий спектр  смыслов, проявляется уже в этом юношеском стихотворении,  поражает и дает повод  к упрощенным  толкованиям тех, кто предпочитает однозначность  высказывания. Поэтическое резюме стихотворения – «И горе, горе племенам…» -  предлагается как обобщение горького опыта истории. Но в стихотворении есть  и  строки, воссоздающие первую эмоциональную реакцию от зрелища казни «злодея»:              Самовластительный Злодей!

                                     Тебя, твой трон я ненавижу,

                                     Твою погибель, смерть детей

                                     С жестокой радостию вижу…

Непросто совместить в сознании  эти полюса «горя» и «жестокой радости». Самое страшное  в беззаконии то, что оно порождает  «жестокую радость» - таков поэтический итог текста, повествующего о кровавой логике  восставших, о замкнутом круге  преступлений, порождающих друг друга, выход из которого юный Пушкин видит  в смирении перед законом,  в единстве Закона и Вольности.

Всю жизнь Пушкин с напряженным интересом и сочувствием относился к мятежникам и бунтовщикам, начиная с декабристов и деятелей Французской революции и кончая Пугачевым. Но кровавому самосуду он неизменно противопоставлял «чувства добрые» и «милость к падшим». Все насильственные изменения общества  будут вызывать у поэта однозначное отношение: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». По Пушкину, «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества».

      В элегии «Деревня» (1819)  тема свободы получает  философское осмысление.  Пушкин  формулирует своего рода программу жизни и творчества, которой останется верен до конца своих дней. В нескольких строках обозначены главные жизненные ценности и соответствующие им принципы поведения.  Все они объединены мыслью о свободе. Все то, чему хочет научиться юный Пушкин, можно было бы выразить одним словом – Свобода. Свобода в отношении к Истине и Закону. Свобода от  мнений окружающих. Бережное отношение к чужой свободе. Свобода от зависти.

      Первая установка – «Учуся в Истине блаженство находить».  Истина не всегда бывает приятной. В иных случаях так понятно желание «обмануться»: «Ах, обмануть меня не трудно… Я сам обманываться рад» («Признание», 1826)  Более того, «Нас возвышающий обман» оказывается поэту в стихотворении «Герой» (1830) дороже «Тьмы низких истин», если этот обман возвышает, а истина унижает человека. Человеку легче научиться отыскивать истину, чем находить в истине блаженство. Но истина – высшая объективная ценность, содержащая в себе радость откровения.   

      Второе положение – «Свободною душой Закон боготворить».  Понятия свободы, вольности, святые для Пушкина, неразрывны с понятием Закона. Законопослушание может демонстрировать и рабская душа, а вот боготворить Закон можно только душой свободной    

      Третья установка – «Роптанью не внимать толпы непросвещенной»  -  определяет характер отношения к общественному мнению. На осуждение («роптанье»)  той части общества, которую можно назвать «толпой непросвещенной»,  не нужно обращать внимания, попусту растрачивая душевные силы.

      Четвертая – «Участьем отвечать застенчивой мольбе». Даже с добрыми намерениями нельзя вторгаться в пространство другого человека без его просьбы.  Тактичность и чуткость, предостерегающие человека от непрошеной помощи, не ждут долгих уговоров и довольствуются «застенчивой» мольбой, чтобы проявить свое участие.  

      Пятая -  «И не завидовать судьбе Злодея иль глупца – в величии неправом»,  - определяет отношение к чужим успехам. Я ведь не хочу для себя роли злодея или глупца, значит, не должен завидовать их «величию», поскольку оно «неправое».  Достижение же истинного величия зависит от усилий самой личности и, окупаемое такой ценой, не должно вызывать зависти.

Эти шесть емких строчек в стихотворении располагаются в центре как водораздел между двумя контрастными частями -  «карамзинской», идиллической, рисующей благо и красоту деревенской природной жизни, и «радищевской»,  развенчивающей безобразие и зло крепостнического строя. Композиция всегда была для Пушкина важнейшим средством дополнительного наращивания смыслов. Простым соотношением частей, которые не имеют выраженной внешней связи, Пушкин устанавливает глубинные внутренние связи, менее категоричные по смыслу, поскольку формально не обозначены, но и достаточно определенные для того, чтобы отмежеваться от того, что противоречит авторскому замыслу. И карамзинская и радищевская картины совершенно несопоставимы, но все это – «деревня». И если в идиллической деревне личность освобождается от «суетных оков», находит себе «приют спокойствия, трудов и вдохновенья» для самосовершенствования, то деревня радищевская    напоминает о тех,  кто лишен  возможностей для духовного роста. В существовании как «барства дикого», так и «рабства тощего» обнаруживается непримиримое противоречие с теми идеальными нормами человеческого общежития, которые сформулированы в середине стихотворения. В реальной жизни «Истина» подменяется  «Невежества  убийственным позором», «Закон» - дикостью беззакония, деликатное участие  - «бесчувственной прихотью злодея». Рабы не живут, а «влекут» «тягостный ярем», «надежд и склонностей в душе питать не смея». Им недоступно то, чему учится поэт. «Барство дикое» предпочитает остаться в «диком» состоянии, поскольку идеал свободного просвещенного человека несовместим с присвоением труда, собственности и времени земледельца.  Так самой структурой стихотворения обозначается противоположность  идеала и реальности. Таким образом, идеальные установки личности соотносятся с объективным миром, суровый приговор которому произносится с позиций высокой духовности. Финальный вопрос  - «Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный / И рабство, падшее по манию царя,  И над отечеством  свободы просвещенной Взойдет ли наконец прекрасная заря?» -  естественно вытекает из развития авторской мысли.  Протест против деспотизма, абсолютной власти,  неограниченной законом,  представлен как естественная реакция  культурного человека  на дикость  крепостнического строя, несовместимого с идеалом  «свободы  просвещенной».  Идея такой свободы должна исходить от царя.  Но как же далек реальный Александр 1  от того идеального просвещенного монарха, который  видится  поэту освободителем русского народа! Вопросительным знаком заканчивается стихотворение о главных ценностях жизни и возможностях их реализации.

Свобода и революция в трактовке Пушкина

Трактовка темы революции в творчестве Пушкина  может быть затруднена стереотипом насаждавшегося в прежние годы представления о Пушкине как бескомпромиссном революционере, проводнике декабристских идей, едва ли не идеологе декабристов. Представление это, искажающее многоликий облик поэта выпячиванием одной стороны в ущерб другим, игнорирующее его эволюцию, было в свое время создано благородным желанием «возвысить» Пушкина приданием ему статуса революционера, по чистой случайности не оказавшегося на Сенатской площади. «Революционность» Пушкина часто выводили из  приятельских отношений поэта со многими российскими либералами (А. И. Тургенев, В. Ф. Раевский, К. Ф. Рылеев, П. И. Пестель, М. Ф. Орлов, С. Г. Волконский и т.д.). Но  не менее тесные отношения сложились у Пушкина с людьми весьма консервативных воззрений, начиная с В. А. Жуковского. Свободолюбивые высказывания лейтмотивом проходят через жизнь и творчество Пушкина. Но пушкинское воспевание свободы («Хочу воспеть свободу миру» - «Вольность») не сопровождается свойственными, например, декабристской поэзии, призывами к революционным действиям для ее достижения.

             Пушкин главную свою задачу видел в пробуждении добрых, а не злых чувств. Насильственное действие для человека подлинно духовного неприемлемо даже в том случае, если речь идет о защите высших ценностей – Свободе, Истине, Красоте. Идеальное не может достигаться неидеальными средствами. Жизнь порой вынуждает прибегать к недуховным способам воздействия, но воспеть их поэтически могут только люди с несовершенными нравственными ориентациями, искаженно представляющими себе задачи поэзии. Чуткость Пушкина к Красоте и Добру в их неразрывном единстве уникальна. Не случайно Гоголь видел в Пушкине русского человека, каким он, может быть, явится через 200 лет развития.

            В кинжале («Кинжал» 1821) Пушкин видит последнее средство, когда все другие исчерпаны. «Карающий кинжал» для него – «Последний судия позора и обид».  Сознание возможности ответного насилия сдерживает агрессивность «преступной силы» («Грозя бедой преступной силе»). В людях, прибегающих к оружию, Пушкин видит  «избранников роковых», исполняющих не столько свою, сколько некую высшую волю («вышний суд»). Но это «избранничество»  отверженного, обреченного на смерть, утрату личности, имени собственного в человеке, на могиле которого «Горит без надписи кинжал».

            Строки в «Вольности» - «Восстаньте, падшие рабы» - следует понимать не в смысле революционного воззвания, а как обращение к тем, кто в угнетении утратил достоинство, смирился со своим унижением -  «пал» и должен обрести сознание своей человеческой ценности, определяемой не внешним положением, а духовным самосознанием личности, способностью восстать из падших. Ср. в стихотворении «Во глубине сибирских руд…» освобождение декабристов видится в картине дошедших «сквозь мрачные затворы» «любви и дружества». В пушкинском видении, «братья меч вам отдадут» после того, как «темницы рухнут». Очевидно, что уничтожение темниц и самовластья не связывается в сознании поэта с активной разрушительной деятельностью масс. А «меч» воспринимается не как оружие, а как символ чести.

            Обретение свободы для юного Пушкина – следствие законодательной, а не революционной деятельности. В стихотворении, названном «Вольность», вольность неотрывна от закона («Крепко с Вольностью святой Законов мощных сочетанье»), и именно слабость закона («Законов гибельный позор») влечет за собой утрату вольности («Неволи немощные слезы»). Как преступленье против закона трактуется и деспотизм властителей и революционные выступления народа: «И горе, горе племенам, Где дремлет он неосторожно, Где иль народу, иль царям Законом властвовать возможно».

            Зрелый Пушкин не питает иллюзий насчет того, что законодательная деятельность решит все проблемы. Нет совершенных и все предусматривающих законов, а если бы и были, то исполнять их пришлось бы несовершенным людям. Такова тема пьесы «Анджело» (18345), ставящей под сомнение надежность воспетой в «Вольности» идеала законности. В «Анджело»  Пушкин уже не призывает «под сень надежную закона». Не в законе, а в милосердии видит он единственную надежду на торжество добра в человеческом мире. Именно «милостью к падшим», сочувствием к судьбе Гринева и Маши объединяются в «Капитанской дочке» бунтовщик, восстающий против законной власти, и царица, не по закону, а по сердцу выносящая решение судебному делу Гринева.

             В юном возрасте нередко понимают свободу как величину отрицательную, отсутствие препятствий. Именно в таком аспекте видится свобода и романтикам, воссоздающим в своем творчестве психологию юности. В романтическом мироощущении свобода отождествляется со своеволием, своенравием, возможностью беспрепятственно или не взирая на препятствия делать все, что захочется. Таковы образы пушкинских романтических произведений: Наполеон, Байрон, океан, гроза. Свобода как стихия, безудержная, неукротимая, самовластная, не знающая границ, символически воплощается в образе моря («К морю» 1824). Мятежность, бунтарский дух романтизма выражается прежде всего в непризнании пределов для собственных страстей и желаний. Романтические притязания усовершенствовать мир высоки, искренни и чисты. Но в наивном эгоизме юности романтики отождествляют благо мира со своим собственным, за своими интересами не различают чужие, утверждая свои права и  свою правоту, не склонны замечать права и правоту людей, занимающих иную позицию. Юношеский кругозор в отношениях «я» и «не я» ограничивается пониманием точки зрения «я». Потребность вникнуть в чужеродную позицию, которая априори объявляется примитивной или низкой, не возникает. Страдая от непонимания окружающих (ср. юная Татьяна романтически жалуется Онегину: «Меня никто не понимает»),  романтическая личность саму себя обязанностью понимания не обременяет, замыкаясь в своем внутреннем мире. Как следствие, барьеры непонимания и отчуждения между личностью и внешним миром оказываются непреодолимыми. Соответственно свобода воспринимается романтиками как независимость от внешнего, от обстоятельств, людей.. В романтическом  восприятии свобода противопоставлена необходимости, будь то общественные установления, правовые законы или нормы морали, гражданский долг или даже личная ответственность за свои поступки. В крайнем своем проявлении романтическое понимание свободы тождественно личностному произволу, влекущему за собой антиобщественные разрушительные последствия. Так романтический максимализм в стремлении к идеалу способен привести к оправданию порока, созданию высокого героического ореола вокруг преступления.

             Казалось бы, сугубо книжная проблематика может обрести и обретала, как в пушкинские времена, так и в наши, порой роковую жизненную актуализацию для молодых людей, отдающихся «свободной стихии» собственных природных инстинктов или имитирующих бурные страсти книжного образца. Речь идет вовсе не о том, чтобы на корню пресечь юношеские порывы, обеспечивая достопочтенное поведение, но и лишая юность поэзии ее возраста, дающей поэтический заряд на всю жизнь. Как мудро  написал юный Пушкин,

                        Все чередой идет определенной,

                        Всему пора, всему свой миг;

                        Смешон и ветреный старик,

                        Смешон и юноша степенный

                                                                       («К Каверину», 1817).

Пушкин понимал, что «ум высокий можно скрыть Безумной шалости под легким покрывалом»  (там же). Но Пушкин же, критически осмысливая  книжный опыт романтизма и свой личный жизненный опыт, нашел и самое уязвимое место в романтических вольнолюбивых декларациях. Романтики жаждут свободы от внешнего, допуская собственный произвол по отношению ко всему, что «не я». Но признать право окружающих на такой же произвол романтики не согласны. Жизнедеятельность оценивается по иным критериям, чем жизнедеятельность «не я». От «не я» требуется то, что не предусматривается для «я»: уважение к границам чужой личности. Пушкинский Алеко «для себя лишь» хочет воли. Когда же Земфира вдруг обнаруживает, что ей «душно» с ним, что ее «сердце воли просит», «свободолюбивый» герой заявляет о своих правах («Я не споря от прав моих не откажусь»), становясь тюремщиком и палачом для любимой женщины. В судьбе Наполеона, в истории французской революции (см., например, «А.Шенье» 1825) Пушкин прослеживает печальную закономерность: питомцы свободы становятся ее душителями, те, кто боролся против тирании, на обломках деспотического строя создают новый. В пушкинском изображении те,  кто понимают свободу как независимость от внешнего, будь то традиционный романтический персонаж или общественный деятель, обречены на вечную несвободу, сменяя одни цепи на другие. Если Пушкин-романтик ищет свободы от неприемлемых условий, обстоятельств или людей, то пересмотр романтических представлений начинается с осознания того, что человек, живущий внешним, не может быть свободен от него. Пушкин-реалист не мечтает об абсолютной свободе, а стремится лишь определить границы личностного своеволия и учесть те виды зависимости, без которых невозможно обойтись, живя в реальном мире и реальными интересами.

Духовная и материальная свобода в трактовке Пушкина

«Лета к суровой прозе клонят»- шутливо комментирует Пушкин в «Евгении Онегине» то воздействие, которое  оказывается возрастом. Зрелость сопрягается у Пушкина не с отказом от юношеских поэтических мечтаний и вольнолюбивых стремлений, а с разграничением поэтической и материальной сфер существования. В «Разговоре книгопродавца с поэтом» поэт соглашается  с формулой своего прозаического оппонента: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Стихотворение завершается тремя короткими, лишенными ритма и рифмы фразами делового человека, готового обсуждать условия продажи своего товара: «Вы совершенно правы. Вот вам моя рукопись. Условимся». Пушкинский поэт не перестает быть поэтом оттого, что разговаривает с книгопродавцами на их языке. Каждая из сфер человеческого существования имеет свой язык, свои правила, нормы, законы, привычки. Человек вправе выбрать:  оставаться ли строго в пределах того единственного, что он считает истинным и ценным для себя, или, вступая в миры иные, подчиняться принятым в них установлениям. Беспредельно свободна личность лишь в царстве духа. На духовном уровне ничто и никто не может поработить человека … кроме самого себя, «предрассудков любимой мысли», по выражению Пушкина. Чем ближе к материальному, тем больше зависимость от различных факторов: нужды, тщеславия, семейных обязанностей, славы, вынуждающим человека приспосабливаться, отказываться от любимого или соглашаться с недостойным. На житейском уровне существования, действительно, «Без денег и свободы нет». В царстве духа можно позволить себе сказать, как Пушкин в одном из своих стихотворений: «Ты царь: живи один. Дорогою свободной Иди, куда влечет тебя свободный ум» («Поэту» 1830). Или как один из декабристов, ожидающий приговора суда: «Я и в цепях буду вечно свободным». В духовной свободе Пушкин видит некую положительную силу, творческий потенциал личности, не зависящий ни от каких внешних факторов, социальных условий, материальных обстоятельств, общественного мнения. Но зато духовная свобода зависит от уровня личности, готовой или не готовой к созидательной творческой деятельности, самоценной и самодостаточной, не требующей наград, независимой от внешнего поощрения или порицания, находящей удовлетворение в совершенстве своих творений («Усовершенствуя плоды любимых дум, Не требуя наград за подвиг благородный. Они в самом тебе» - «Поэту»).