РОМАН В СТИХАХ «ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН»

В письме к Вяземскому Пушкин дает ключ к пониманию своего романа: «Я теперь пишу не роман, а роман в стихах — дьявольская разница».

Лирическому тексту свойственна особая интенсивность чувства, сверхконцентрированность образов, эстетическая законченность выражений. Втягиваясь в орбиту поэтического, даже «низкая» подробность обретает особое поэтическое существование. Но так было не всегда. Ранее поэзия и проза представлялись несовместимыми. В поэтическом мире можно было оплакивать утерянную любовь, но никто бы не рискнул оплакивать наследство, доставшееся другим родственникам. «И крапива запахла, как розы, но только сильней»,— скажет А. Ахматова в XX веке. Во времена же Пушкина введение в стихотворный текст бытовой детали, не освоенной поэтической традицией, казалось вызывающей смелостью.

В романе «Евгений Онегин» о прозе жизни рассказывается поэтически. Поэт бережно коллекционирует приметы и детали быта, любовно описывает каждодневные занятия, придавая своим образам афористическую завершенность и поэтическую отточенность, останавливает те мгновенья, которые в его время непривычно было называть прекрасными. Жизненный принцип, сформулированный еще в лицейской лирике: «Миг блаженства век лови», в полной мере реализуется в главном произведении Пушкина, в котором поэт показывает красоту обыденности, через тривиальность поднимается к вечному.

Ссыльный, гонимый, оклеветанный, возвращенный из ссылок и окованный новыми цепями, обремененный долгами и проблемами, Пушкин пишет произведение, полное восприятия жизни как величайшей ценности, праздника, любви к миру. Итоговая формула, с которой Пушкин прощается с читателями, завершая свой «труд многолетний»,— «праздник жизни». Выражения типа «то-то радость», «какая радость», «люблю», «любуясь», ей (то есть музе Пушкина) «нравится» — рассеяны по всему тексту.

В романе в стихах Пушкин воссоздает жизнь как поэт, то есть как человек, наделенный даром в будничных, комических или трагических моментах жизни видеть отблеск вечности, а значит, и красоты.

Проблема «человек и общество» в романе

Способностью любить жизнь, чувствовать ее красоту и поэзию разграничиваются герои романа. В художественном сознании Пушкина намечаются два полюса. Воплощением первого является герой стихотворения «К вельможе» (1830), отдающийся потоку жизни: «Ты понял жизни цель: счастливый человек, / Для жизни ты живешь». Второй из полюсов может быть соотнесен с образом «веселья зрителя равнодушного», каким изображен в основной части романа Онегин, каким бывает и сам автор, в тяжелые минуты становящийся отстраненным наблюдателем («В обоих сердца жар угас»).

 Отчуждение человека от жизни происходит через ряд подмен, в которых подлинная жизнь вытесняется ее подобием. В индивидуально-природном существовании человека такой подменой является привычка («Привычка свыше нам дана, / Замена счастию она»). «Привычка» в социальной организации общества — условные правила и нормы светского общения.

Онегин уверен, что юношеский энтузиазм Ленского пройдет с возрастом: «Глупо мне мешать его минутному блаженству; / И без меня пора придет; / Пускай покамест он живет / Да верит мира совершенству». Допускает такой вариант и автор: «А может быть и то: поэта обыкновенный ждал удел. / Прошли бы юношества лета: / В нем пыл души бы охладел» (6, XXXVIII, XXXIX). Предполагаемый «стеганый халат» Ленского и «шлафрок на вате» (2, XXXIII), который в свое время обновила мать Татьяны Лариной,— материальные приметы прощания человека с идеалами юности и погружения в прозу жизни. Дальше этот ряд продолжит И. А. Гончаров, в романах которого «обыкновенный удел» Ленского станет «Обыкновенной историей», а халат превратится в символ обломовского существования (романы «Обыкновенная история» и «Обломов»).

Для одних привычка оказывается спасительной («Привычка усладила горе, не отразимое ничем» (2, XXXII) — говорится о матери Татьяны); для Онегина, напротив, привычка несет в себе разрушительное начало: «Я сколько ни любил бы вас, / Привыкнув, разлюблю тотчас» (4, XIV). Свежесть и острота восприятия жизни безвозвратно утрачиваются с годами (мысль, которую будет развивать Достоевский в образе Ивана Карамазова — роман «Братья Карамазовы»): «Не обновлю души моей» (4, XVI). Для зрелого Пушкина байроническая скука — следствие поверхностности, но не глубины погружения в стихию жизни, открытую бесконечности. Скептицизм и пессимизм появляются как следствие пресыщения и недовольства жизнью, но и несут в себе неспособность противопоставить недостойному существованию идеал.

Готовностью радостного обновления и способностью к возрождению творческая личность противостоит привычке, скуке, охлаждению. По Пушкину, человек выше собственного образа жизни, но реализовывать свои потенции способен не каждый. Как правило, люди довольствуются низким уровнем запросов общества и соответствуют им, не стремясь раскрыть в себе лучшие качества, заложенные от природы. Каждый человек должен осуществить свой собственный выбор из безграничных возможностей, которые предлагает жизнь.

Сюжет романа складывается как результат собственного выбора человеком своей судьбы. Онегин имел возможность соединиться с той, в которой позже увидит единственный смысл жизни, и прошел мимо этой возможности. Татьяна уступила уговорам матери и вышла замуж, поскольку «Для бедной Тани / Все были жребии равны» (8, XLVII). «А счастье было так возможно»,— могут сказать о себе оба героя, которые в разнообразии «жребиев» выбрали свой и отвечают за свой выбор, как Татьяна, или пытаются переиграть то, что не переигрывается, как Онегин.

В жизни нет черновиков, все пишется набело. Однако каждую жизненную ситуацию можно оценить как урок для будущего, и в этом смысле жизнь, как книга, может редактироваться и переписываться. Оставляя Онегина «в минуту злую для него», автор тактично подсказывает слово, спасительное в моменты жизненных крушений. «Минута» — то, что сменится другой минутой и унесется потоком времени.

Создавая свой роман в игре возможностями, вариантами, демонстрируя неистощимость поэтической фантазии и виртуозность поэтической техники, Пушкин самой формой романа, бесконечно разнообразной и богатой, указывает на силу, выводящую из жизненных тупиков, противостоящую скуке и привычке. Эта сила — творчество.

Пушкинское приятие жизни во всех ее сторонах — «полусмешных, полупечальных, простонародных, идеальных» — базируется на убеждении, что мир в основе своей устроен по законам истины и красоты. Безобразие в жизнь, как в свою собственную, так и общества в целом, вносят люди, отступающие от этих законов, создающие нормы и правила, которые искажают нормальное течение жизни.

Пушкин видит опасность как слепой стихии (будь то пожар и наводнение или разрушительные человеческие страсти), так и жесткой регламентации жизни, сковывающей развитие личности. Он любуется милой естественностью поведения Татьяны, которая «любит без искусства», но признает и справедливость совета Онегина: «Учитесь властвовать собой». Жизненный опыт дает возможность выбрать оптимальный вариант поведения и избежать рабской зависимости от природных инстинктов. Сначала Онегин учит Татьяну: «Не всякий вас, как я, поймет; / К беде неопытность ведет». Затем уже Татьяна упрекает Онегина: «Как с вашим сердцем и умом быть чувства мелкого рабом».

Однако жизненный опыт несет в себе опасность отчуждения от жизни, утраты вкуса к жизни, если он закрепляется в правилах и нормах, подавляющих личность. Воспитание и образ жизни в свете, навязывая человеку шаблон поведения, облегчают жизнь, однако лишают ее содержания, сводя существование к исполнению некоего внешнего обряда. В 1828 году в незаконченном отрывке «Гости съезжались на дачу» Пушкин пишет: «В светском уложении правдоподобие равняется правде». В свете важно лишь подобие правды, видимость, более или менее маскирующаяся под истину. Не истина, а условность определяет светские отношения, в которых «добро, законы, / Любовь к отечеству, права / Одни условные слова».

Человеческое чувство сковано условиями, приличиями света, потому оно «дико и смешно», редко, непривычно и непонятно. Почти оксюморонные выражения «мертвящее упоенье света», «хладный разврат света» передают окаменелость, мертвенность этого мира, подавляющего все живое и чувствующее, подгоняющего все под единую мерку так, что «даже глупости смешной / В тебе не встретишь, свет пустой» (7, XLVIII).

Правила, законы светского этикета обретают в таком подходе значение своеобразного маскировочного средства для прикрытия внутренней пустоты и порочности. Рассказывая о первом выходе Онегина в свет, автор дает описание, так сказать, кодекса светского поведения, в который входят владение французским языком, умение танцевать и непринужденность манер. Ироническое завершение немногочисленного ряда чисто внешних черт — «чего ж вам больше» — дает понять, что этим и исчерпываются требования света к личности. Еще менее притязательными оказываются сельские дворяне, которым нужно лишь, чтобы их сосед «дамам к ручке подходил» и умел говорить «да-с» и «нет-с».

В обществе, состоящем из «самолюбивых ничтожностей», «посредственность одна нам по плечу и не страшна» (8, IX). Нормативность строя жизни дворянского общества требует от человека подчинения этикету и не допускает отступлений от общепринятого. Вся жизнь света подчинена ритуалу, обряду.

В центре романа личности незаурядные, выступающие из толпы «самолюбивых ничтожностей», люди, которым

Несносно видеть пред собою

Одних обедов длинный ряд,

Глядеть на жизнь как на обряд,

И вслед за чинною толпою

Идти, не разделяя с ней

Ни общих мнений, ни страстей. (8, XI)

Вместе с автором Онегин свергает бремя условий света и отступает от суеты светской черни. С романтическим пафосом заявляет о своем неприятии «модного света» Ленский. Вспоминая о жизни «в пустыне, / Вдали от суетной молвы» (8, XLIV), Татьяна, ставшая блестящей светской дамой, с горечью говорит о «вихре света» как о «постылой жизни мишуре», «ветоши маскарада» (8, XLVI).

Поскольку духовная жизнь общества ограничивается способностью его членов к «благоразумию», соблюдению «приличий света», конфликт героя (Онегин, Ленский, Татьяна) со средой находит выражение в неприятии диктуемого ему «обряда» жизни. Разность судеб, внутренняя неоднозначность характеров, эволюция героев романа определяются мерой естественности, безыскусности каждого из них.

Социально-исторические аспекты романа должны быть не самоцелью, а средством, помогающим современному читателю проникнуть в непреходящее общечеловеческое содержание романа. Помогающим, а не заслоняющим! Темой романа является история молодого человека, вступающего в жизнь и переживающего то, что в этом возрасте переживает как молодой дворянин первой трети  19 века, так и юноша 21 века. Главная тема романа – тема человека живущего. Человек мыслящий и чувствующий, любящий и ненавидящий, счастливый и страдающий, ревнующий,  ссорящийся,  получающий уроки от жизни и людей – эти  и другие ответвления как более частные входят в основную тему, что и составляет содержание первого русского реалистического романа. Соответственно основной конфликт романа – конфликт между назначением «человека живущего» к одухотворенной, творческой, созидательной жизни и его фактической жизнью, то озаряемой светом духовности, то пошлой и мелкой, то пустой, то насыщенной, то трагической, то счастливой. Приближаясь к зрелости, Онегин обнаруживает, что «праздник жизни» оказался недоступным ему. Жизнь как источник поэзии и красоты заслоняется от Онегина правилами и приличиями, условностями и привычками. Вместо ожидаемого счастья герой получает «замену счастью», вместо жизни – «ряд утешительных подмен». Сюжет романа организуется противоречием между исходящей от жизни поэзией и прозой жизни многих героев. Адекватным воссозданием этого противоречия явился жанр романа в стихах.

            В школьной практике изучения романа сложилась достаточно устойчивая традиция винить в несложившейся жизни Онегина «мертвящее упоенье света», дающее иллюзию благополучия, но не удовлетворяющее героя с его высокими духовными запросами. Такая точка зрения находит подтверждение в многочисленных инвективах против света, разбросанных по всему тексту романа. Но ей противоречат тоже разбросанные по всему тексту детали приятия как лучших представителей дворянства, так и многого в образе жизни, культурном уровне светской элиты.  Объяснить это противоречие можно только тем, что Пушкин никогда не снимал ответственность с личности за ее судьбу, обвиняя исключительно обстоятельства. Девиз «среда заела» рождается в творчестве писателей натуральной школы. Мы же, переадресуем его на более ранний период развития реализма и, соотнося с первым русским реалистическим романом, в котором отношения героя и среды представлены не столь однозначно, искажаем историко-культурную реальность. Сторонники такого подхода наивно полагают, что, унижая дворянский строй, служат возвышению собственного. На самом деле,  приучая винить во всем социальные условия, мы делаем наших детей беззащитными перед обстоятельствами, внушаем иждивенческое чувство требовательности к внешнему, а внутренний потенциал личности оказывается невостребованным. Мудрость, духовная зоркость Пушкина-реалиста обнаруживает себя в художественном осмыслении им взаимодействия героя и обстоятельств. В пушкинских реалистических произведениях впервые в русской литературе со всей глубиной выявляется обусловленность характера средой, обстоятельствами жизни. Но Пушкин же и показал, как  эта обусловленность может быть использована человеком для оправдания собственного малодушия и лени (образ Онегина, взаимоотношения Онегина со светом, Онегина с Ленским  представлены именно в таком ключе).  По Пушкину, бессмысленно заниматься тем, что непреодолимо усилиями  личности, переключаясь с себя на исправление или преобразование внешнего мира, перевоспитание людей, не желающих изменяться.  Реалист потому и реалист, что ставит реальные задачи. В неблагоприятных или даже невозможных обстоятельствах нужно делать то, что возможно, что зависит от самого человека. Непродуктивны критика или жалобы на жизнь, на свет, на человечество или отдельных  людей, подавляющих духовный рост личности (способ поведения Онегина). Идеал Пушкина – Татьяна, не сломленная личной трагедией, сохраняющая верность долгу и чести в любых обстоятельствах, какими бы тяжелыми они ни оказывались.                                               

             В романе представлены различные формы общностей: национальная («Татьяна, русская душою…»), географическая (Москва, Петербург, деревня), историческая (старый и новый век, прошлое и современность), возрастная (юность, зрелость, старость), светская, крестьянская, семейная, любовная, дружеская. Даже книги на полке объединяются в «пыльную семью», и поэты группируются в «цех задорный». Изображение традиций, обычаев, привычек, «общественного мненья», норм жизни, принятых в том или ином кругу, позволяют представить и механизмы формирования единства нации, семьи, дружеского круга, общественной среды. Изначально герой заключается в цепочку родственных связей, определяющих его положение в обществе, материальное состояние, семейные традиции. Первое, что считает нужным сказать автор об Онегине, представляя его читателям, это то, что он «наследник всех своих родных». Онегин, как и другие герои романа, укоренен в жизнь родственными, светскими, дружескими, любовными отношениями. Слитность человека со средой, временем обнаруживается и воссозданием типичного образа жизни. День Онегина, подчиненный раз и навсегда установленному распорядку, показан как индивидуальное проявление общего обряда жизни в высшем свете.

            Каждая из более или менее обстоятельно нарисованных Пушкиным общностей наделена своим смыслом и единым порядком, отличается от других  принятым или непринятым в ней способом поведения, модой, вкусами, несоответствие которым выдает «чужого». Онегин, вернувшийся в свет после долгого отсутствия, «Для всех … кажется чужим». Человек или принимает общепринятый образ жизни и порядок («К чему бесплодно спорить с веком? Обычай – деспот меж людей») или остается чужим окружению, обреченный «вслед за чинною толпою Идти, не разделяя с ней Ни общих мнений, ни страстей». Человек в изображении Пушкина – общественное существо, которое в одиночестве, в изоляции от себе подобных не может вести полноценное существование и в этом смысле зависим, несвободен. Ср. мысль старшего современника Пушкина Н.М.Карамзина, объясняющую многое в пушкинском изображении человека и среды: «Человек сам по себе есть фрагмент или отрывок: только с подобными ему существами и природою составляет он целое». И сам Пушкин, жизнь которого невозможно представить вне круга дружеского общения,  и его герои обретают целостность в полноценном общении, в котором выявляют свое «я» и обретают импульсы и источники к развитию. Идея фрагмента, стремящегося к воссоединению, тем более труднодостижимому, чем более он самобытен, не схож с другими, ощущается в пушкинском тексте и на уровне композиции (например, выделенность афоризмов в составе текста), и на уровне сюжета. Посредственность легко и непринужденно входит в общество, тогда как незаурядные личности,  неосторожно («пылких душ неосторожность Самолюбивую ничтожность Иль оскорбляет иль смешит») обнаруживая свою непохожесть на других, подвергаются опасности «Между людей благоразумных Прослыть притворным чудаком, Или печальным сумасбродом, Иль сатаническим  уродом, Иль даже Демоном моим».

            Проблемы в общении появляются, когда человек по общему уровню духовного развития не соответствует своему окружению, или поднимаясь над ним или опускаясь ниже средней планки. Онегин, вначале соответствующий невысоким запросам общества, легко находит общий язык с окружающими, заслужив лестную оценку: «Свет решил, что он умен и очень мил». Непонимание и отчуждение между Онегиным и светом начинается в тот момент, когда духовное развитие и продвижение героя к идеалу оказывается несоотносимым с идеалами общества. Показателем конфликта между идеалом и реальностью является недовольство человека собственной жизнью, потребность ее изменить. Онегин «к жизни вовсе охладел». Объяснение своей хандры Онегин ищет во внешнем мире, обвиняя свет в пустоте собственной жизни. Пробудившаяся в нем потребность в высшем обнаруживается в скуке, пресыщении светскими удовольствиями. Открывшаяся тяга к духовности  поначалу находит выход в недовольстве пустой и бессодержательной средой как не обеспечивающей жизненную насыщенность. Онегин не ощущает противоречивости собственной позиции, требуя от окружения, которое считает пустым, содержания, и, пытаясь искать духовное вовне. Роман строится на конфликте личности со внешним окружением, ищущей удовлетворенности во внешнем же. В течение конфликта Онегин постепенно открывает, что внешнее одухотворяется изнутри, духовность идет из души, а критика и обвинения окружающих в бездуховности могут быть продуктивными для личности разве что как переходный этап. Человек, последовательно идущий по пути духовного преображения, равно или поздно отказывается от попытки переделывать внешний мир, принимая его таким, какой он есть, не посягая на свободу окружающих оставаться самими собой, на том уровне, который им доступен, столько, сколько они сами того пожелают. Такое завершение находит у Пушкина цикл романтических исканий свободы. От романтического эгоцентризма, сконцентрированного на собственной несвободе, Пушкин приходит к тому единственному, что может сделать личность во имя свободы, не противореча идее свободы – не посягать на свободу кого бы то ни было вовне. Проблема внешней несвободы, центральная в южных поэмах, в «Евгении Онегине» представлена как проблема внутренней несвободы. Онегин  внутренне зависим от среды, к которой он обращает свои претензии и запросы, от которой ждет решения своих проблем. Диктат  условных  установлений и норм среды определяет его собственное поведение с Ленским и Татьяной. Личность, предоставленная самой себе, свободная («Свободен, в цвете лучших лет, среди блистательных побед, Среди вседневных наслаждений») на каком-то этапе своего пути вдруг открывает то, что в июле 1823 г открыл для себя друг Пушкина П.Я.Чаадаев, явившийся одним из прототипов образа Онегина: «Независимость не есть блаженство, а одно только средство к оному». Влюбленный знает, что такое несвобода от собственной любви, зависимость от любимого человека, и с радостью приемлет эту несвободу. Не любя, Онегин утверждал, что «вольность и покой замена счастью», полюбив, жаждет именно счастья, а не его замены и признает: «Я в вашей воле». Любовь делает несвободу желанной, наделяет ее высокой ценностью, тогда как свобода характеризуется немыслимым для романтика эпитетом: «постылая» («Свою постылую свободу я потерять не захотел»).

            Неспособность вписаться в социум может проявиться как следствие духовного развития личности, перерастающей окружение (Онегин), от увлечения светской жизнью приходящей к разочарованию в ней. С другой стороны, духовный рост Татьяны обнаруживается в овладении навыками общения, ранее недоступными. Юная Татьяна «в семье своей родной Казалась девочкой чужой». Неудачными оказываются и первые шаги Татьяна в свете. В последней главе Татьяна представлена как «законодательница зал», обретшая всеобщее внимание и уважение.

            Среда может быть фактором как препятствия, так и развития в зависимости от усилий и ценности самой личности. С другой стороны, личность, формируемая окружением, оказывает обратное воздействие на него. Ложное ощущение исчерпанности ресурсов развития в светской среде возникает у Онегина, исходящего из представлений о своей роли как пассивного потребителя ценностей из окружающего мира. От Татьяны же исходит возвышающее и облагораживающее воздействие; собрав вокруг себя по-настоящему избранное общество, она создает благотворную атмосферу живого и непринужденного общения: «Перед хозяйкой  легкий вздор Сверкал без глупого жеманства, И прерывал его меж тем Разумный толк без пошлых тем, Без вечных истин, без педантства, И не пугал ничьих ушей  Свободной живостью своей».  Место личности в жизни по большому счету определяется тем, что исходит от самой личности. А подлинное духовное величие и благородство в конце концов находят отклик и признание даже среди тех, кто не отличается особыми духовными запросами. В творчестве, созидании, духовности видит Пушкин те силы, которые позволяют человеку подняться над собой и собственным образом жизни, выявив в себе и в своем окружении то высшее и лучшее, чем можно жить, не пресыщаясь, не скучая, находя в жизни смыслы и новые импульсы к дальнейшему развитию.                                                   

            Одна  из многих загадок Пушкина: он представляется как простым и ясным, так и глубоким и неисчерпаемым. Все зависит от способности нашего духовного зрения через  поверхностные слои проникать вглубь той многосложной и многослойной структуры, которой является художественный мир Пушкина.  В отношениях Онегина и Ленского можно увидеть как пушкинскую трактовку дружбы, так и пушкинскую концепцию мира, являющего собой неразрывное единство противоположностей. Произвольное разрушение этого единства чревато катастрофой, грозящей гибелью одним, неизлечимыми душевными ранами другим, потрясением гармонии и равновесия мира в целом.

            В качестве эпиграфа к пушкинскому творчеству можно было бы взять строки из «Евгения Онегина», точно отражающие главную установку автора: «Противоречий очень много, но их исправить не хочу». В устранении противоречащих друг другу высказываний он видит аналог классицистскому методу всеобщей унификации, подчинения единому и общему для всех как единственно истинному. Изначальная установка на исправление противоречий влечет за собой создание искусственной унифицированной модели жизни, логически правильной, выявляющей торжество разума, тяготеющей к созданию эмоционально однородной схемы мира, удаленной от реальной сложности и многообразия жизни. Явно и ярко выраженные, демонстративно подчеркнутые противоречия находятся в пушкинском художественном мире в состоянии зыбкого и неустойчивого равновесия. В случае однозначного решения в пользу одной стороны это необходимое единство уничтожается торжеством одного начала и отказом от другого. По Пушкину, однозначное решение может быть только односторонним: ни Онегину ни Ленскому в их противоположности не отдается того предпочтения, которое позволяет ограничиться одним, уничтожив другое. Необходимая полнота мира страдает от убийства юного поэта. Отказ же от противостояния столь несходных личностей и их абсолютное тождество возможен лишь как иллюзорное решение, декларируемое, но не реальное единство. Пушкин предпочитает видеть в противоречиях не основание для конфликта, а дополнение, обеспечивающее многообразие жизни и избавляющее от скуки и монотонности.  Чувствительность к противоположному у Пушкина беспредельна.  Утверждая, что «все признаки невежества – презрение к чужому», Пушкин не имеет равных в протеистической способности перевоплощаться в другое «я», понимание его изнутри.

            Противоположности, независимо от того, находятся ли они в конфликте или мирно сосуществуют  (Онегин и Ленский знают и тот и другой варианты), - дополняют и объясняют друг друга. Каждый ценен и сам по себе, и  как часть целого, без которой это целое будет неполным, лишится своего многообразия.  В мире Пушкина можно  научиться относиться к любой субъективно несимпатичной личности как к отражению полноты бытия, носительнице неповторимого, только ей присущего начала мира. Так, Онегин, зная о многочисленных негативных качествах Зарецкого, с удовольствием встречается с ним. И в Зарецком можно найти нечто достойное любви, хотя он и несопоставим в глазах Евгения с Ленским, к которому Онегин при всей их противоположности относится с безусловной любовью: «всем сердцем юношу любя» Ср.: о Зарецком сказано: «Он был не глуп; и мой Евгений, Не уважая сердца в нем, Любил и дух его суждений, И здравый толк о том о сем». В Зарецком Онегин любит отдельные проявления личности; Ленского он принимает целиком, добродушно посмеиваясь над тем, что он считает отражением юного возраста поэта. Отношениями дружбы связаны люди, подчеркнуто противопоставленные как «волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень», тогда как имеющие ряд сходных черт Онегин и Зарецкий лишь поддерживают добрые отношения. Очевидно, в отношениях Онегина и Ленского «взаимная разнота» не препятствует дружбе, а бесконечные споры («Меж ими все рождало споры…») только усиливают взаимное притяжение и интерес, не отталкивая спорщиков друг от друга, но взаимообогащая, стимулируя развитие («…и к размышлению вело»). У Пушкина скорее сближаются люди, которым есть о чем спорить, отсутствие же общего предмета для спора является показателем чуждости, отсутствия точек соприкосновения.

            Пушкин настаивает на неповторимости, незаменимости людей, явлений жизни, ситуаций. Каждое из  меняющихся в жизненном потоке лиц имеет свою ценность и не может, «сменив, заменить» другие. Пушкин представляет мир состоящим из противоположностей, которые не исключают друг друга, из противоречий, которые не мешают единству.  В художественном мире Пушкина торжествует симфонизм,  сочетание разнородных голосов, не имеющих ничего общего с унификацией. Онегин и Ленский, противопоставленные друг другу как противоположные натуры, в авторском сознании уравниваются как одинаково достойные интереса и ни один из них не заслуживает предпочтения перед другим. Соединяя разнородные и разрозненные начала, Пушкин не ставит целью преодолеть эту разнородность, но сводит их в их контрастной противоположности, сопоставляет и сравнивает как разные возможности, имеющие равное право на существование.

            В свете сказанного понятно, почему дуэль двух друзей представлена как «страшный, непонятный сон», нелепое, трагическое недоразумение, которого до последнего рокового выстрела можно было избежать: «не засмеяться ль им,  пока  не обагрилась их рука, Не разойтиться ль полюбовно?..»  Препятствия к примирению друзей называются ложными: «Но дико светская вражда Боится ложного стыда». Истинную проблему Пушкин видит в неспособности людей по-настоящему любить друг друга. Любовь, побуждающая прощать и просить прощения (Ср. о Ленском, рассердившемся на Ольгу, говорится: «Уж он, раскаяньем томи, Готов просить у ней прощенья») могла бы оказаться спасительной. Роковому поединку могли бы помешать и внешние обстоятельства («Когда бы ведала Татьяна.,..»). Нет непреложной необходимости в убийственной дуэли, что со временем поняли бы противники. Но враждебное чувство отличается не только нетерпимостью, но и нетерпением. Пушкин находит точное определение ситуации конфликта: «кипя враждой нетерпеливой». В разгорающемся конфликте люди не способны ждать и не полагаются на время, могущее изменить ситуацию.

            Анализ эпизода дуэли и предшествующих ему дает возможность осмыслить отношение Пушкина к конфликтам как следствию зачастую искусственного приведения имеющихся противоречий в состояние борьбы. По Пушкину, степень конфликтности человека определяется его ограниченностью, то есть неумением выйти за рамки собственной личности, привычных мерок, норм, идеалов. Между таким человеком и окружающими лежит непроницаемая черта, не допускающая  понимания того, что не есть  мое, не похоже на мое, не привычно для меня, а значит не соответствует норме. Открытие, что могут быть иные нормы и подходы, кроме собственного, как правило, невозможно для таких людей. Умения сопереживать и сочувствовать не хватило Онегину, играющему чувствами пылкого юноши, сознательно причиняя боль Ленскому и Татьяне имитацией увлечения Ольгой. Смелости и благородства не хватило Онегину, понимающему свою вину как провокатора конфликта, но не могущему заставить себя стать инициатором примирения. Здесь, как и в других ситуациях романа, Онегин пассивно плывет по течению там, где ему следовало бы взять ответственность на себя и потому, что он должен отвечать за собственное легкомыслие и недальновидность, и потому, что он старше, опытнее, умнее своего юного друга. Понимая все это, Онегин все же подчиняется кодексу светской чести, а не голосу разума и благородства. Ценой оказывается жизнь человека.

            Поэтически оплакивая смерть Ленского, Пушкин прощается с юностью – пылкой, безрассудной, но благородной и самоотверженной, способной безоглядно следовать велениям сердца, восстающего против несправедливости, подлости, зла.  В отличие от Онегина, идущего на дуэль из страха перед пересудами света, «общественным мнением», Ленский в дуэли видит единственный способ защитить любимую девушку от «искусителя». Заблуждаясь насчет истинных мотивов поведения Онегина,  Ленский чувствует в поведении друга фальшь и неискренность, которые  несут соблазн и искушение «младому сердцу».

            По Пушкину, каждый человек осуществляет свой собственный выбор из безграничных возможностей, которые предлагает жизнь. Попытка Онегина уклониться от личного выбора, заменив его следованием светскому кодексу чести, оказывается убийственной для его друга, трагически-переломной для самого Онегина. Свобода выбора не несет гибельных последствий только в союзе с ответственностью человека за свой выбор. Легкомыслие Онегина и обычный для светского человека автоматизм в подобных ситуациях вплоть до бездумного автоматического выстрела убивают юношу, а вместе с ним и те возможности, которые мог бы испытать своей жизнью Ленский. В обсуждении учащимися возможных вариантов дальнейшей судьбы Ленского, если бы юноша остался жив, важно не столько обосновать большую вероятность какого-то одного из путей, сколько  акцентировать трагичность ситуации: выстрел Онегина разом убивает все возможности, таящиеся в Ленском. Осталась недопетой песня поэта, не прожитой его жизнь. И  изумительный штрих, нанесенный автором  напоследок. Пушкин называет Онегина «убийцей юного поэта», а буквально через три строки заявляет о своей любви к убийце: «Я сердечно Люблю героя моего». Уникальна пушкинская способность к сочувствию и пониманию всякой боли – и боли убийцы («в тоске сердечных угрызений») тоже.                                                                 

                             Образ Евгения Онегина

Сложную эволюцию проходит образ Онегина. Сначала Онегин показан типичным представителем «золотой молодежи», прожигателем жизни в бездумной погоне за наслаждениями. В этой своей ипостаси образ Онегина несет и функциональную нагрузку воссоздания типичного образа жизни, того уровня, от которого затем будет отталкиваться автор как в изображении самого Евгения, так и других героев, не приемлющих «условий света».

День Онегина, подчиненный раз и навсегда установленному распорядку,— «проснется за полдень, и снова до утра жизнь его готова, / Однообразна и пестра. / И завтра то же, что вчера» (1, XXXVI),— показан как индивидуальное проявление общего обряда жизни. Онегин принимает этот обряд как неизбежность: «К чему бесплодно спорить с веком?» (1, XXV). Он ревностно исполняет светские обязанности; своей манерой одеваться, разговаривать, танцевать, кланяться Онегин заслуживает лестную характеристику света: «умен и очень мил» (1, IV).

Онегин в совершенстве усваивает светские лицемерие и притворство как основу поведения, общения с людьми, играет подобающую ему роль в обществе, искусно ведет любовную игру. Однако пестрое однообразие жизни приедается ему. Он свергает бремя условностей света, устает от суеты, живет анахоретом ¹. Эта новая ипостась героя позволяет автору воссоздать иной тип поведения, рожденный веком эгоизма и расчета,— поведение пресыщенного и скучающего индивидуалиста.

Реалистический роман Пушкина создается в тот период, когда скучающий герой сделался чуть ли не приметой времени — и в литературе, и в жизни вошел в моду. Тем самым, в подражание подлинному страданию, появилось множество масок напускного, наигранного разочарования. А. А. Бестужев, упрекая Пушкина в том, что тот не поставил Онегина «в контраст со светом», пишет: «Я вижу франта, который душой и телом предан моде,— вижу человека, которых тысячи встречаю наяву, ибо самая холодность и мизантропия ² и странность теперь в числе туалетных приборов». Пушкин не отвергает предположение о желании Онегина покрасоваться в гарольдовом плаще ³, но это он считает внешним и неопределяющим.

То, что является маской для «модных чудаков», гораздо серьезнее для пушкинского героя, о чем неопровержимо свидетельствует его уход из «шумного света». «Томясь душевной пустотой» (1, XLIV), он стремится занять свой ум, найти смысл жизни вне развлечений. Охлаждение Евгения к той жизни, которую он вел, так же подлинно, как бесплодны его попытки придать осмысленность своему существованию.

Среди героев романа именно в Онегине наиболее полно и глубоко воплощается пушкинская мысль о слитности человека со средой, временем, об определяющей роли обстоятельств жизни в судьбе личности. В Онегине отражается век и когда он пребывает «в мертвящем упоенье света» (6, XLVI), и когда, «устав от суеты» (1, XLV), удаляется в деревню, и когда, вернувшись в Петербург, испытывает настоящее большое чувство к Татьяне. И когда герой несет бремя условностей света, и когда демонстрирует свое пренебрежение к ним, он воплощает в себе черты своего времени, разные ступени развития общественного сознания.

Бездеятельная, бесцельная жизнь Онегина является и основой формирования его личности, и обстоятельствами самовыражения героя, и мотивировкой его поведения.

В первой главе говорится о «тоскующей лени» (1, VIII) Евгения, которую он пытался рассеять постижением «науки страсти нежной» (1, VIII). Оставив свет, Онегин, «преданный безделью» (1, XLIV), пытался заняться искусством, но «труд упорный ему был тошен» (1, XLIII). В деревне Онегин провел некоторые изменения в своем хозяйстве — «Чтоб только время проводить» (2, IV), а затем снова «вдался в задумчивую лень» (4, XLIV). В завершающей главе романа Онегин возвращается в Петербург, «Дожив без цели, без трудов, / До двадцати шести годов, / Томясь в бездействии досуга, / Без службы, без жены, без дел, / Ничем заняться не умел» (8, XII). Поэтому Онегин постоянно томится скукой («скукой вновь гоним»—6, I).

Пустота жизни опустошает душу — пробуждающееся сознание никчемности и бесполезности существования ведет к неутолимой тоске. Ни в вихре света, ни в сельском уединении Онегин не находит выхода из духовного тупика, живет, «внимая в шуме и глуши / Роптанье вечное души» (4, IX).

В эпизоде дуэли до конца вскрывается суть «отхода» Онегина от света. Он откровенно демонстрирует свое презрение к обществу и общественному мнению, но только в том и там, где не рискует навлечь на себя насмешки, нанести ущерб своему самолюбию. Его не пугают сплетни света о его «модном» чудачестве, он явно идет против всяких установлении, приведя на дуэль в качестве секунданта лакея. Однако перед обвинением в трусости, ущемлении чести он оказывается «мячиком предрассуждений» (6, X), условность которых прекрасно понимает, но отбросить не может. Самое страшное и в глазах света, и в глазах Онегина — стать смешным. Перед «тайным судом совести» Евгений признает: «Конечно, быть должно презренье / Ценой его забавных слов, / Но шепот, хохотня глупцов...» (6, XI).

Ценность для Онегина общественного мнения и общественного признания ярко выявляется в его отношениях с Татьяной. Онегин занят не «этой девочкой несмелой, / Влюбленной бедной и простой, / Но равнодушною княгиней, / Но неприступною богиней / Роскошной царственной Невы» (8, XXVII). Онегин увлекается женщиной не просто получившей признанье в обществе, но ставшей «законодательницей зал» (8, XXVIII).

Несомненно, на остроту и силу чувства Евгения повлияла неожиданность контраста между «смиренной девочки любовью» (8, XLIII) и неприступностью знатной светской дамы. Онегина поразило, «как изменилася Татьяна! / Как твердо в роль свою вошла! / Как утеснительного сана / Приемы скоро приняла!» (8, XXVIII). Оказывается, что у героя, декларировавшего свое неприятие суеты и лицемерия света, искренность признанья «простой девы» (8, XLI) вызывает лишь волнение, в то время как женщина, твердо вошедшая в роль и усвоившая приемы светского этикета, пробуждает горячее, всепоглощающее чувство.

Однако именно в любви к Татьяне Онегин переживает подлинный переворот в сознании. Именно здесь он забывает о всех условностях света, об изощренных приемах усвоенной им «науки страсти нежной». Впервые Пушкин сравнивает Евгения, безыскусно и искренне влюбленного, с ребенком: «Евгений в Татьяну как дитя влюблен» (8, XXX). Он действует «ума не внемля строгим пеням» (8, XXX), повинуясь лишь велениям страсти и не замечая ничего и никого, кроме любимой. О неподдельности чувства героя свидетельствует то, что даже обычная непринужденная манера общения, по которой в высшем обществе отличают подлинно светского человека, изменяет ему: «Слова нейдут / Из уст Онегина, / Угрюмый, неловкий, он едва-едва / Ей отвечает...» (8, XXII).

Перед подлинным страданием отступает даже боязнь быть осмеянным. Допуская, что, может быть, подает повод «злобному веселью», он все же пишет письмо Татьяне. Впервые герой отрешается от своего эгоизма и, называя свободу «постылой», а счастье свое и саму жизнь зависимой от Татьяны («чтоб продлилась жизнь моя, / Я утром должен быть уверен, / Что с вами днем увижусь я...»), признает законом для себя волю любимой женщины («Я в вашей воле»).

В завершающем роман объяснении героев перед Онегиным открывается новый мир подлинно человеческих ценностей, неусловных представлений о долге, добре, истине. В сложном противоречивом пути душевных метаний и преодоления условностей Онегин постигает безусловную красоту и благородство, находит в Татьяне подлинный идеал (в письме он пишет о блаженстве «понимать / Душой все ваше совершенство») и, соприкасаясь с ним, нравственно очищается сам.

Образ Татьяны Лариной

Идеал, любовь, женщина неразрывны в сознании Пушкина. Пушкин (а вслед за ним и многие другие русские писатели)  именно в женщине видят  возможность воплощения высших идеальных начал.  В Татьяне находит свой «милый идеал» Пушкин, в ее способности любить чисто, искренне и верно и пробуждать такое же чувство в мужчине, в  ее неколебимой верности долгу и чести. Пушкинский идеал выкристаллизовывается в сопоставлении судьбы Татьяны с судьбами других женщин (ее сестры, матери, няни), истории любви Татьяны с той «наукой страсти нежной», о которой повествуется в первой главе. Учитель обязан помочь ученикам осознать важные нюансы в тех женских эпизодических  образах, которые Пушкин считает нужным поставить рядом с образом Татьяны. Так, в последней главе Пушкин усаживает свою Татьяну рядом «с блестящей Ниной Воронскою, Сей Клеопатрою Невы», намекая на героиню Е.Баратынского – княгиню Нину, великолепную, блестящую, страстную  и преступную – готовую преступить запреты и нормы морали, безоглядно бросающуюся в океан любви, увлекающую за собой мужчин, страдающих и гибнущих вместе с нею. Образ «Клеопатры Невы» возникает рядом с Татьяной как возможность  безоглядного следования за своим сердцем,  от которой отказывается Татьяна в финале романа. В отличие от своей ослепительной соседки на светском рауте Татьяна не претендует на роль властительницы над мужскими сердцами и не собирается ставить на карту ни собственную судьбу ни чью бы то ни было.  Неотразимое обаяние Татьяны основывается  на том внутреннем совершенстве, которое не нуждается во внешних знаках успеха, не стремится обратить на себя внимание («без притязаний на успех»), не нуждается в подражании самому великолепному образцу («без подражательных затей»), поскольку личность состоявшаяся самодостаточна и самоценна. В простоте, естественности, нравственной чистоте, «тихости» («Все тихо, просто было в ней») видит суть  женского национального характера Пушкин. Не случайно образ няни появляется рядом с Татьяной во все ответственные моменты жизни.  Традиции и нормы народной жизни, лишенной искусственной осложненности дворянских привычек, определяют,  по  Пушкину, исконное и непреходящее в  русском национальном идеале.

            Трагическую суть жизни  Пушкин видит в том, что женщина, созданная для любви, вступает в брак не по любви. Не случайно сходство историй замужества матери, няни и самой Татьяны. И вопрос Татьяны «Да как же ты венчалась, няня» и ответ няни «Так, видно, бог велел» обнажают те основания, на которых держится русская семейная жизнь: долг, верность, ответственность за принятое решение – главное в ней.

            Пушкин ищет свой идеал именно в женщине и находит его в Татьяне, но показывает, что формируется этот идеал мужчиной, тем избранником юного женского сердца, который дает толчок ее развитию. Духовное становление Татьяны совершается под знаком преодоления трагедии неразделенной любви и стремления стать достойной своего избранника.

            Отчего Онегин, столь умный и проницательный, не узнал свой идеал в Татьяне? Идеал не может быть слишком открыт и доступен. В сознании генетически закрепляется неразрывность идеала с его недоступностью, с нелегким путем к нему. К доступной женщине относятся с сомнением – в традиционном народном представлении она соотносима не с идеалом, а с чем-то чуждым усилию, напряжению, потребности в развитии, то есть чуждым всему, что нераздельно с идеалом. Доступные женщины нужны тем, кто не нуждается в идеале и сопряженной с ним идее пути и преодоления (человек должен вырастать в любви, поднимаясь над самим собой).

            С другой стороны, Пушкин показывает имитацию «недоступности» в тех женщинах, которые природной холодностью, опытом и искусством постигают ценность искусственного создания препятствий, разжигающих страсть мужчины, но, увы, не стимулирующих его потребность в духовном росте («Я знал красавиц недоступных…»). Притворство нужно тем, кто хочет приукрасить себя, создавая безупречный внешний образ. Татьяна последней главы становится недоступной для Онегина именно потому, что не имитирует, а реально воплощает в себе совершенство. Но не менее важно и то, что Татьяна, отдавшая свою руку другому, сознает нерушимость границ брака, готова отвечать за свое  «неосторожное»  решение. Идеальная женщина – это женщина, которой можно верить, которая не предаст и не изменит, но будет выполнять взятую на себя обязанность, - обязанность жены –  настолько безупречно, чтобы муж мог гордиться ею, что с доброй иронией и отмечает Пушкин: «И всех выше И нос  и плечи подымал Вошедший с нею генерал». В отличие от Онегина Татьяне есть что противопоставить пустоте и пошлости светской жизни – это высокое напряжение и насыщенность ее духовной жизни, верность народным традициям смирения и простоты. Но люди, приближающиеся к идеалу,  не нуждаются в противопоставлении себя окружающим. Доброжелательность к  людям, искренность, гармония внешнего и внутреннего привлекают  к Татьяне  сердца. 

Светлый поэтический образ Татьяны, несмотря на глубину происшедших в ней изменений, поражает внутренним единством, целостностью.

Семейство Лариных, с его патриархальным укладом, «привычками милой старины» (2, XXXV), простотой и нецеремонностью, жизнью «домашним кругом» (3, II), не сковывало свободного развития девочки, предоставленной самой себе.

Близость к народу и к природе навсегда определила в Татьяне естественность, простоту и органическое неприятие притворства, лицемерия, фальши. Выросшая среди скромной и непритязательной красоты природы, Татьяна беседует «как с давними друзьями, / С своими рощами, лугами» (7, XXIX).

Возникновение чувства Татьяны к Онегину также естественно, как протекание природных процессов: «Пора пришла, она влюбилась. / Так в землю падшее зерно / Весны огнем оживлено» (3, VII). Утешение в любовных переживаниях Татьяна ищет тоже в природе: «Тоска любви Татьяну гонит, / И в сад идет она грустить» (3, XVI). В слиянии с природой формируется в Татьяне тот строй мыслей и чувств, который свойственен именно русской женщине: «Татьяна (русская душою, / Сама не зная почему,) / С ее холодною красою / Любила русскую зиму» (5, IV).

Примечательно частое текстуальное сближение в романе используемых для характеристики героини описаний, природы и обычаев, преданий народных. Очевидна неразрывность в восприятии Пушкина природы и народа как некоей общей национальной основы. Так, рассказ о любви Татьяны к русской зиме вполне естественно переходит в описание обычаев старины. Чувство Татьяны так же безыскусно и непосредственно, как поэтическая простота народных любовных песен, а страдание так же мучительно и непреодолимо («И облегченья не находит / Она подавленным слезам, / И сердце рвется пополам») (7, XIII), как горькая кручина, разрывающая сердце девушки от любви и разлуки, в произведениях фольклора. Песенные ситуации (неразделенная любовь, разлука с милым, вынужденный брак, верность супружескому долгу) оживают в судьбе Татьяны.

Рассуждая о добродетельности светских дам, Пушкин объясняет ее или природной холодностью, неспособностью к чувству, или искушенностью в любви кокеток записных, хладнокровно завлекающих в сети поклонников. Редкая в свете способность на сильное глубокое чувство (Татьяна «от небес одарена / Воображением мятежным, / Умом и волею живой, / И своенравной головой, / И сердцем пламенным и нежным» — 3, XXIV) сочетается в героине с полнейшим отсутствием притворства. Говоря о «милой простоте» (3, XXIV) Татьяны, Пушкин подчеркивает, что она «не ведает обмана», «любит без искусства» (3, XXIV).

Отмечая в героине романа подлинный аристократизм (8, XV), Пушкин видит в отсутствии подражательности, простоте «милого аристократического тона» Татьяны глубоко национальные, народные основы. «Приемы утеснительного сана» (8, XXVIII) не сковывают Татьяну, поскольку не противоречат действительной красоте ее облика, глубине и насыщенности ее внутренней жизни.

Удивление Онегина тому, как Татьяна «твердо в роль свою вошла» (8, XXVIII), неосновательно, если принять во внимание то, что с образом Татьяны у Пушкина связывалось представление о вершинах дворянской культуры, ее духовных ценностях, которые неизбежно должны были наложить свой отпечаток на внешний облик, манеру поведения. В непринужденности и небрежном величии поведения Татьяны нет позы, она не играет роль, но, научившись «властвовать собой», действительно не заботится о производимом ею впечатлении. Татьяна становится «законодательницей зал» (8, XXVIII), следуя естественным законам, привитым ей миром природы и обычаев народных. Нормативность, искусственность жизни света в жизни Татьяны теряют условность, поскольку правдоподобие и правда в ней идентичны.

Владение правилами этикета помогает Татьяне остаться верной себе и тому, что она считает своим нравственным долгом, подавляя и скрывая чувство к Онегину. При разговоре с Евгением, невольно выражающим свое смятение, она «сидит покойна и вольна» (8, XXII). Внешняя свобода и непринужденность поведения Татьяны — следствие подчинения героини внутренней необходимости долга и чести.

Найдя «милый идеал» (8, LI) в поэтическом, возвышенном, одухотворенном облике Татьяны, Пушкин утверждает безусловную ценность народного, демократического в противовес условным уложениям света.

Образ Владимира Ленского

«Поклонник славы и свободы» (4, XXXIV) поэт Владимир Ленский в пушкинском изображении возвышается до символа юности — пылкой, восторженной, мечтательной, верящей в идеалы и влюбленной, романтической и поэтичной. Чистота, неиспорченность натуры Ленского, не успевшего «увянуть» «от хладного разврата света», подчеркивается рядом эпитетов со значением «простой», «простодушный», «невинный». Образ юноши-поэта в его чистоте и безыскусности ассоциируется у Пушкина с образами природы и существами, близкими к природе: песнь Ленского «как мысли девы простодушной, / Как сон младенца, как луна»... (2, X).

Не случайно его избранница Ольга «невинной прелести полна» (2, XXI), «как утро весела, / Как жизнь поэта простодушна» (2, XXIII). Однако невинность, природная естественность Ольги определяются неразвитостью ее натуры, не пробудившейся к мысли. Само ее кокетство, легкомыслие стихийны и вряд ли сознаваемы ею. Ольга живет, бездумно подчиняясь («всегда послушна»—2, XXIII) обычаям и привычкам «милой старины», сохранившей простоту и непритязательность патриархального уклада жизни. Потому и близость ее к природе в глазах Пушкина теряет ценность. Поэтическое сравнение героини с «ландышем потаенным» (2, XXI) зачеркивает пренебрежительное замечание Онегина: «кругла, красна лицом она,/Как эта глупая луна / На этом глупом небосклоне» (3, V).

Для Пушкина и Ленский «сердцем милый был невежда» (2, VII), но наивность, неискушенность в жизни романтического юноши мила поэту-реалисту проникнутостью высокими идеалами, благородством мыслей и чувств, «жаждой знаний и труда» (6, XXXVI).

Образ Владимира Ленского

«Поклонник славы и свободы» (4, XXXIV) поэт Владимир Ленский в пушкинском изображении возвышается до символа юности — пылкой, восторженной, мечтательной, верящей в идеалы и влюбленной, романтической и поэтичной. Чистота, неиспорченность натуры Ленского, не успевшего «увянуть» «от хладного разврата света», подчеркивается рядом эпитетов со значением «простой», «простодушный», «невинный». Образ юноши-поэта в его чистоте и безыскусности ассоциируется у Пушкина с образами природы и существами, близкими к природе: песнь Ленского «как мысли девы простодушной, / Как сон младенца, как луна»... (2, X).

Не случайно его избранница Ольга «невинной прелести полна» (2, XXI), «как утро весела, / Как жизнь поэта простодушна» (2, XXIII). Однако невинность, природная естественность Ольги определяются неразвитостью ее натуры, не пробудившейся к мысли. Само ее кокетство, легкомыслие стихийны и вряд ли сознаваемы ею. Ольга живет, бездумно подчиняясь («всегда послушна»—2, XXIII) обычаям и привычкам «милой старины», сохранившей простоту и непритязательность патриархального уклада жизни. Потому и близость ее к природе в глазах Пушкина теряет ценность. Поэтическое сравнение героини с «ландышем потаенным» (2, XXI) зачеркивает пренебрежительное замечание Онегина: «кругла, красна лицом она,/Как эта глупая луна / На этом глупом небосклоне» (3, V).

Для Пушкина и Ленский «сердцем милый был невежда» (2, VII), но наивность, неискушенность в жизни романтического юноши мила поэту-реалисту проникнутостью высокими идеалами, благородством мыслей и чувств, «жаждой знаний и труда» (6, XXXVI).

Образ автора в романе. Роль лирических отступлений

Жизненность, безыскусность ситуаций романа, выявляя закономерное, типичное в действительности, создает ощущение реальности, невыдуманности событий, глубокой правды жизни. В параллельности ситуаций, взаимоотношений героев, многочисленных сопоставлениях, множественности мотивировок и множественности оценок одного и того же явления отражается богатая и полнокровная действительность. Убедительностью, аргументированностью, обоснованностью сюжетных поворотов, отсутствием схематизма и надуманности достигается иллюзия полной свободы действий героев, развития характеров. Точность, оправданность деталей создают ощущение чувственной осязаемости изображенной жизни. Воссоздавая атмосферу своей эпохи, Пушкин добивается иллюзии жизненности, реальности вымышленных лиц и событий.

Параллельно реальности героев (фабульного, событийного плана) Пушкин в обилии так называемых лирических отступлений создает реальность автора (внефабульный, лирический план). Перед читателем возникает образ умного, вдумчивого человека, которому не чужды и острая ирония, и высокая патетика, и тонкая лирика. Это человек энциклопедически образованный, тонко чувствующий и критически мыслящий. Любовь к Родине и гордость за ее славное историческое прошлое— «Москва... / Как много в этом звуке / Для сердца русского слилось! / Как много в нем отозвалось!» (7, XXXVI) — сочетается в нем с острым критицизмом по отношению к пустому мишурному свету. Ему близка и понятна скромная красота русской природы, дороги обычаи народа, «нравы нашей старины» (3, XIII). Ему свойственно и глубокое серьезное чувство, и эпикурейское наслаждение жизнью.

В лирических отступлениях в романе очерчиваются контуры реальной биографии Пушкина. Читатель узнает о его «кипящей младости», о его увлечении театром, балами, светскими развлечениями, о его охлаждении к светской суете, о тоскливых днях ссылки и мечтах об освобождении, о его жизни в деревне. На него, как и на каждого человека, накладывает свой отпечаток время. Он меняется и стареет.

Автор рассказывает о главном деле своей жизни — поэтическом творчестве. Он вводит читателя в свою творческую лабораторию, раскрывает тайны творческого процесса, говорит о замыслах, уже осуществленных и только зарождающихся. Поэт оживляет в памяти вехи своей творческой биографии, вводит читателя в атмосферу языковых и литературных полемик своего времени.

Воспроизводя реальные факты своей биографии, реальные споры вокруг литературных и языковых проблем, Пушкин создает иллюзию реальности второго плана своего повествования — плана автора, которая подкрепляется постоянным упоминанием конкретных имен современников, друзей и знакомых автора, известных писателей и поэтов.

В романе «Евгений Онегин» реализуется новаторское понимание поэтом объективного, которое может выразиться только через субъективное. Объективное (герои, их характеры и отношения, мысли и чувства, поступки и действия) постоянно подвергается критическому пересмотру субъективного авторского отношения.

При этом автор может одобрять или порицать своих героев, сопереживать, сочувствовать им или возмущаться их действиями, но он никогда не претендует на всеведение, окончательность и непогрешимость своей оценки. Он, как и всякий человек, может заблуждаться, его мнение может меняться. Точно так же меняются, развиваются его герои, каждый из которых несет в себе какую-то часть истины. И в авторе, и в героях зафиксированы разные степени приближения к истине, которые в отдельные моменты могут увеличиваться или уменьшаться, но никогда не исчерпывают истину до конца.

Истина, несомая и автором, и каждым из героев, взятая изолированно, относительна и неполна. Объективная правда жизни слагается в сопоставлении, наложении, взаимном уничтожении, пересечении субъективных миров.

Сложность структуры романа определяется образом автора. Автор оставляет за собой роль только наблюдателя и рассказчика, закрепляя тем самым иллюзию жизнеподобия романа. Постоянными рассуждениями о творческом процессе вообще и процессе создания данного романа в частности автор напоминает читателю о том, что перед ним не реальность, а ее художественное отображение, чем выводит свое произведение из ряда жизнеподобных.

По замыслу Пушкина, в его романе читатель должен увидеть правду жизни, но, понимая, что перед ним лишь отражение реальности, но не сама реальность, уметь оценить искусство ее воплощения.

С полным правом можно назвать пушкинский роман, насыщенный отображениями наиболее значительных произведений мировой литературы, литературной энциклопедией: так много он содержит самой разнообразной информации об искусстве. Действие романа развертывается на широком историко-литературном фоне: упоминание имен поэтов, писателей, их произведений и героев, открытые и скрытые цитаты, реминисценции — все это, включая действие романа в широкий культурный контекст, обогащает и умножает смысл эпизодов и ситуаций романа. Главы романа снабжены эпиграфами, побуждающими к сопоставлению жизненного и литературного. Герои романа характеризуются кругом их чтения или отсутствием такового.

Вводя в текст романа книжные образы как отражение духовной жизни своего поколения; как часть насыщенного литературой сознания автора и героев; как средство лаконичной характеристики явления, события, героя, не требующее объяснения, развертывания; как символ определенной этической или эстетической позиции, автор постоянно соотносит их с бытовой точкой зрения, с точкой зрения общих жизненных закономерностей и с этой позиции оценивает их истинность или ложность.

Чередуя «сигналы» о литературности с «сигналами» о нелитературности своего текста, совмещая эстетическую и внеэстетическую реальности, Пушкин добивается двойственного восприятия образов своего романа — и как реальных лиц, и как литературных героев. Рассуждения автора о своем отличии от героя (см. 1, LVI) воспринимаются и как подтверждение реального существования Онегина, и как творческий манифест, провозглашающий новый творческий метод, отталкивающийся от романтизма и отвечающий на возможную критику. А авторские размышления о нетрадиционности, непривычности, «простонародности» имени Татьяна (см. 2, XXIV) в художественном произведении воспринимаются и как подтверждение не книжного бытия «уездной барышни», реальное имя которой рассказчик не захотел изменить, и как творческая декларация художника, восстающего против деления на поэтическое и непоэтическое.

К литературному персонажу можно относиться как к реальному лицу, но и реальную жизнь можно читать как книгу, прекрасную, поэтичную, праздничную, неисчерпаемую, не терпящую окончательных оценок...

На такое отношение к жизни ориентирует Пушкин своего читателя, прощаясь с ним в последних строках своего романа, не имеющего конца, как сама жизнь:

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним, 

Как я с Онегиным моим.

Противопоставляя себя «поэту гордости» Байрону, Пушкин иронически замечал: «Как будто нам уж невозможно писать поэмы о другом / Как только о себе самом» (1, LVI).

Романтической замкнутости пределами собственной личности в романе противопоставлено изображение действительности во всей полноте и многообразии. «Предмет неистощимый», собственное «я» соседствует с чутким и любовным пониманием «другого» — того, что находится за пределами субъективного «я», от повседневного до вселенского.  

Роман "Евгений Онегин" как энциклопедия русской жизни"

Огромность человеческого потенциала позволила Пушкину создать поистине «энциклопедию русской жизни» (В. Г. Белинский), читая которую можно обрести универсальные познания о сторонах, проблемах, возможностях, стихиях, идеалах, конфликтах, силах русской действительности. Содержание романа — все то, «чем люди живы». Читая роман, проживаешь не одну, а множество жизней и обогащаешься каждой.

Разделы энциклопедического словаря оторваны друг от друга и несут знание, упорядоченное только алфавитным расположением. Пушкинская «энциклопедия» внешне организуется как ряд картин, связи между которыми материально выражены слабо. Пушкин лишен деспотического желания навязать читателю жесткую логику авторской трактовки событий. Наделяя каждую свою картину самостоятельной ценностью и красотой, поэт рядом ассоциаций и перекличек, лейтмотивов и параллелей, повторений и вариаций устанавливает ту их общность, которая базируется на единстве самой жизни. В пушкинских картинах, как в жизни, все связано и все бросает отсвет друг на друга, но требуется любовное внимание, чтобы уловить, почувствовать эту нерасторжимую общность. Определяя поэзию как «союз волшебных звуков, чувств и дум», Пушкин оставляет за читателем право самостоятельного следования по маршрутам своего «союза».

Можно говорить о потенциальном энциклопедизме самой формы романа в стихах. Стихотворная форма «Евгения Онегина», тяготеющая к поэтическому афоризму, в немалой степени способствует усилению синтезирующего характера романа. Основной единицей стихотворного текста романа является так называемая «онегинская строфа», состоящая из 14 рифмованных строчек. Система рифмовки такова: в первом четверостишии — перекрестные рифмы (женская и мужская), во втором — смежные (две женские и две мужские), в третьем опоясывающие;

заканчивается строфа двустишием с мужской рифмой. Заключительное двустишие часто афористично, чем усиливается впечатление формальной завершенности каждой строфы. Таким образом, схема рифмовки: АбАб ВВгг ДееД жж (прописные буквы — женские рифмы, строчные — мужские). Каждая строфа относительно автономна, поскольку, как правило, содержит в себе свою тему и выражает законченную мысль. Вместе с тем четкая строфическая организация текста, повторение на протяжении всего романа одинаковых по облику и структуре строф сами по себе несут идею единства текста.

«Евгений Онегин» как первый русский реалистический роман

Значение художественного произведения для последующего развития искусства в том, что его образы, идеи, поэтические приемы используются новыми поколениями писателей.

Великие произведения искусства демонстрируют новые способы художественного освоения жизни, показывают возможности неизвестных ранее путей, предлагают формулы новых жанров и даже модели новых методов. Трагедия «Борис Годунов» (ноябрь 1824 — 7 ноября 1825), роман в стихах «Евгений Онегин» (1823—1831) — произведения, в период работы над которыми в творчестве Пушкина сформировались новаторские принципы изображения жизни — принципы реализма. Параллельно Пушкин работает над последней романтической поэмой «Цыганы» (1824). Можно обозначить принципы, которые позволяют говорить о «Евгении Онегине» как о первом русском реалистическом романе и отличают его от романтических произведений.

Утверждение как равноправных в художественном изображении всех сфер жизни: высокой и низкой, прозаической и поэтической, идеальной и бытовой. Проза и поэзия жизни представлены в романе как одинаково достойные изображения и интереса. Ср.: бытовая деталь (например, «изодранные шатры») в «Цыганах» используется как экзотическая. В «Евгении Онегине» обилие бытовых подробностей — это та реальная среда, в которой живут реальные люди. «Низкая природа», в которой, как традиционно считалось, «изящного немного», поэтизируется. Вместе с тем изображение бытового и повседневного создает иллюзию жизненности. Мир романа, как реальный мир,— единое, хотя и противоречивое целое, в котором нет искусственного разделения на идеальную и эмпирическую сферы. Как точно определил Н. А. Добролюбов, Пушкин «первый выразил возможность представить, не компрометируя искусства, ту самую жизнь, которая существует, и представить именно так, как она является на деле».

В романе нашла воплощение та «жажда конкретности», которая, по замечанию Д. С. Лихачева, является не вечной основой искусства, а качеством, которое «пришло в искусство преимущественно с XIX века».

Социальный детерминизм. Открытие зависимости человека от среды, определяющей его характер и поведение. Господствующая общественная среда изображена в романе не только как фон действия, но прежде всего как сила, мотивирующая образ мышления, чувства, действия, поступки героев. Пушкин счастливо избегает опасности абсолютизации роли условий жизни в характере человека, который оказывается пассивной жертвой обстоятельств. Вера Пушкина в потенциальные возможности русской жизни и русского человека велика. Поэтому в глазах Пушкина велика и личная ответственность человека за свои поступки.

По Пушкину, реализация личности возможна и в безликой стихии света при условии, если человек не ограничивается голым отрицанием несовершенства мира, но находит опору в подлинных, здоровых началах национальной жизни. Влияние светского образа жизни оказывается роковым в судьбе Онегина, понимающего пустоту и порочность света, но не способного противостоять светским условностям.

Напротив, жизнь в свете не оказывает разрушительного воздействия на Татьяну, которая может противопоставить светской суете непреходящие народные ценности русской жизни, оказавшие решающее влияние на формирование ее характера.

Исторический детерминизм. Обусловленность характеров и ситуаций временем. Пушкинский роман относится к тем произведениям, «В которых отразился век / И современный человек изображен довольно верно / С его безнравственной душой, / Себялюбивой и сухой, / Мечтанью преданной безмерно, / С его озлобленным умом, / Кипящим в действии пустом» (7, XXII). В отличие от стариков Лариных, которые «хранили в жизни мирной / Привычки милой старины» (2, XXXV), Онегин живет установками времени: «Мы все глядим в Наполеоны».

Приметы времени, самоценные в романтизме(принцип исторического колорита), в «Евгении Онегине» и способствуют изображению России в один из интереснейших моментов ее исторического развития (В. Г. Белинский), и объясняют миропонимание людей разных поколений, и мотивируют умонастроение современников характером их эпохи. Поэтому «Евгений Онегин» — «поэма историческая в полном смысле слова, хотя в числе ее героев нет ни одного исторического лица» (В. Г. Белинский).

Синтез типизации и индивидуализации. В «Евгении Онегине» опровергается романтическое представление о том, что героем романа может быть только исключительная личность. Персонажи «Евгения Онегина» — обычные, рядовые люди. Главный герой романа несет в себе типичное, то есть общее для многих мироощущение. Декабристы были разочарованы, увидев в Онегине человека, «которых тысячи встречаю наяву» (А. А. Бестужев).

Но в Онегине есть та «неподражательная странность», которая делает его чуждым свету. Чем глубже и значительнее личность, тем сильнее в ней развито индивидуально-неповторимое. Ср.: Татьяна («В семье своей родной / Казалась девочкой чужой») и Ольга, чей портрет, как внешний, так и внутренний, опасно приближен к штампу («Надоел он мне безмерно»).

Негативная или позитивная оценка общественной среды определяется в романе характером ее воздействия на личность. Унифицирующие, обезличивающие действия исходят из света, суживающего личность до необходимого в обществе набора функций (по Пушкину, «Навык света скоро сглаживает характер и делает души столь же однообразными, как и головные уборы»). Необъятные и неисчерпаемые возможности развития черпает личность в первозданной и естественной народной стихии.

Всестороннее изображение характера. Татьяна, соответственно своему олитературенному сознанию, видит в Онегине то «ангела-спасителя», то «коварного искусителя». Но характер Онегина не укладывается в рамки традиционного книжного разделения героев на положительных и отрицательных. Многообразная, сложная, противоречивая личность Онегина, определяемая сложными мотивировками, не поддается схематизирующим оценкам или предвзятым суждениям.

Изображение развития личности в противовес раз и навсегда заданным, статичным характерам классицизма и в значительной мере романтизма. Способность к обновлению является для Пушкина едва ли не важнейшим критерием ценности личности. Онегин поражен тем, как «изменилася Татьяна», превратившаяся из «смиренной девочки» в безупречную и величественную светскую даму. Себя Онегин долгое время считает неспособным к изменению («Не обновлю души моей»), но мощные силы жизни, не терпящей остановки, пробуждают и его. Любовь выводит Онегина из духовного оцепенения.

И здесь Пушкин указывает на различные возможности различных жизненных укладов. Нормативная светская жизнь останавливает развитие, несет омертвение, окаменение. Естественная, природная жизнь опасна буйством стихийного чувства. Идеал Пушкина — в гармонии природных и культурных начал, традиции («привычки») и новизны.

Установка на объективное раскрытие жизни. В романе изображаются субъективные представления о той или иной ситуации Онегина и Ленского, Татьяны и Автора. Ни одно из них не представлено как истина в последней инстанции, но каждое открывает какую-то грань правды. По Пушкину, более или менее объективная картина мира может быть составлена только в результате сопоставления множества субъективных точек зрения. Ср.: романтики субъективность своей позиции выдавали за абсолютную истину, предпочитая изображать не действительность, а самих себя, свой идеал. Романтическому субъективистскому произволу в изображении человека противопоставлено в романе объяснение человека обстоятельствами его жизни.

Идеал как извлечение поэзии и красоты из самой жизни. В отличие от романтического противопоставления идеала и реальности Пушкин показывает обыденную жизнь в ракурсе идеала, как угаданные возможности ее развития. Так показан путь Татьяны к идеалу русской женщины. «Теперь под «идеалом» разумеют не преувеличение, не ложь, не ребяческую фантазию, а факт действительности, такой, как она есть; но факт, не списанный с действительности, а проведенный через фантазию поэта, озаренный светом общего, а не исключительного, частного и случайного значения, возведенный в перл создания» (В. Г. Белинский).

В «Евгении Онегине» идеал выступает не только в прямых декларациях автора (лирические отступления) или героев, не только в прямом изображении идеально прекрасной героини, но в соотношении образов романа, рождающем в сознании читателей представление об истинно прекрасном.

Пушкинское выражение идеала не имеет ничего общего с назидательностью, нудным морализированием, скукой поучения: в доминирующей в романе атмосфере легкости и игры это бы прозвучало диссонансом. По Пушкину, идеал должен не связывать, но окрылять. В романе не навязывается определенный тип поведения или нравственная норма, но внушается желание соответствовать привлекательному образцу, показывается очарование идеальных норм жизни. Вместе с тем изображается вариативность идеала, относительность представлений об идеале. Ср.: «Я выбрал бы другую, / Когда б я был, как ты, поэт».

Народность как критерий, как мера идейной и эстетической оценки изображаемого. В «Евгении Онегине» не просто даны приметы национально-народного быта (ср. национальный колорит у романтиков), но отражены существенные национальные особенности русской жизни. По Пушкину, существуют некие объективные исторические условия, которыми формируется определенный образ мышления, свойственный каждому народу: «Климат, образ правления, вера дают каждому народу особенную физиономию, которая более или менее отражается в зеркале поэзии. Есть образ мыслей и чувствовании, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу».

Отражение в «Евгении Онегине» «образа мыслей и чувствований» русского народа и постоянное соотнесение с ним умонастроений персонажей делает роман, по точному определению Белинского, в высшей степени народным актом сознания русского общества.

Обычность, естественность конфликта. Абстрактности глобального романтического противостояния героя всему миру в «Евгении Онегине» противопоставлен локализованный во времени и пространстве конфликт молодого русского дворянина первой трети XIX века со светским обществом. Течение, формы проявления (например, дуэль) и исход конфликта типичны для своего времени, вытекают из конкретных ситуаций романа и характеров, а не предрешены заранее. Вместо искусственного разрешения конфликта («Всегда наказан был порок, / Добру достойный был венок») дан открытый финал, отражающий незавершенность многих жизненных конфликтов.

Непредсказуемость сюжетных поворотов, поступков героев, имитирующая сложность и непредсказуемость течения жизни, противопоставлена тем литературным шаблонам и нормам, которые упрощали и схематизировали реальность. Соотношение литературного и внелитературного планов в романе используется как средство утверждения правоты и правды жизни.

Книжные оценки и решения у Пушкина проходят проверку на жизненность, жизнеспособность. Олитературенность сознания (Татьяны и Ленского) представляется такой же односторонней, как его чуждость искусству. При высокой оценке роли искусства преодоление героем трафаретных книжных представлений о мире рассматривается как выражение его жизненного роста.

Жизнь утверждается в романе как главная ценность, в чем проявляется жизнеутверждающий характер реализма Пушкина. Добролюбов пишет об «очаровании» жизнью как важнейшей особенности творчества Пушкина: «И в этом-то заключается великое значение поэзии Пушкина: она обратила мысль народа на те предметы, которые именно должны занимать его, и отвлекала от всего туманного, призрачного, болезненно-мечтательного, в чем прежде поэты находили идеал красоты и всякого совершенства».

Развитие и творческое использование возможностей русского литературного языка в свете принципов «соразмерности» и «сообразности». По Пушкину, «истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности». Пушкин утверждает право автора на безграничный охват русской лексики, не связанный заданными нормами, иерархией высокого и низкого стилей. Слово должно точно и верно отражать смысл, идею — и это главный критерий введения или невведения его в текст. Миру романа, не разделенному на высшую и низшую сферы, соответствует язык, любая единица которого может быть использована. Нерасчлененному естественному течению жизни соответствует языковая полифония реалистического романа.