Древнерусские вербальные глаголы речи и глаголати традиционно рассматриваются как синонимы, при этом отмечается не только семантическое, но и функциональное сходство как личных, так и причастных форм. «Появление большинства причастий этих глаголов можно объяснить скорее определенными устойчивыми традициями употребления их как средств ввода прямой речи» [2, с. 6]. Вместе с тем, наблюдение над употреблением причастных форм речи и глаголати в тексте «Повести Временных лет» [1] вскрывает существенные различия их функций в летописном нарративе.

Уже в первом приближении очевидно преимущественное употребление речи в личных формах (лишь 75 причастных форм из > 500 словоупотреблений), в то время как более половины словоупотреблений глаголати составляют причастия (как правило, действительные причастия настоящего времени: глаголѧ / глаголѧще).

Употребление в причастной форме, которая играет роль добавочного предикативного центра, переводит ситуацию, обозначенную вербальным глаголом, в разряд фоновых для основного действия, выраженного личной формой. При этом семантическая соотнесенность личной и причастной формы варьируется и зависит от значения основного глагола:

1. при вербальных глаголах причастие от глаголати вводит прямую речь, конкретизирующую основной глагол:

и нача чюдеса велика творити … ⱶакоже быша пр҃рци прорекли ω нѣмь гл҃ще то недуги наша ицѣли и болѣзни подъⱶа [1, с. 103, л. 35];

1. при глаголах движения причастие от глаголати маркирует прямую речь, содержание которой раскрывает цель или причину основного действия:

Придоша Болъгары в[ѣ]ры Бохъмичѣ гл҃ще ⱶако ты кнѧзь еси мудръ и смысленъ не вѣсь закона но вѣруи в закон нашь [1, с.84, л.27];

1. определенную специфику имеет употребление причастия от глаголати при каузативных глаголах сълати, послати, прислати:

се слышавъ ц҃рь посла (аор., 3л. ед.ч) к Игорю лучиѣ болѧре молѧ и гл҃ѧ (прич. действ. наст.вр. м.р. ед.ч. им.п.) не ходи но возьми дань юже ималъ Ѡлегъ [1, с.45, л.10об].

Грамматически причастная форма соотносит прямую речь с субъектом основного действия, в чем видится определенное противоречие с отраженной в контексте внеязыковой ситуацией: коммуникативное взаимодействие адресанта и адресата здесь происходит опосредованно, фактически разграничивая субъекта речевой интенции и речевого действия (царь послал бояр сказать / передать слова), при этом исключается и фактор одновременности действий, выраженных личной и причастной формами. Вместе с тем, рассматриваемая синтаксическая конструкция закрепляется в древнерусском языке в качестве речевой формулы (трафарета) и получает широкое распространение в языке летописи, чему, очевидно, способствовала прагматическая нерелевантность разграничения речевой интенции и речевого действия (что позволяло сфокусировать внимание на факте коммуникации как таковом), а также синтаксический параллелизм с рассмотренными выше конструкциями типа придоша … гл҃ще.

В составе данной формулы отмечается и глагол речи, как правило, в форме действительного причастия настоящего времени: и посла [Ольга] къ Деревлѧномъ рькущи сице се оуже иду к вамъ [1, с.57, л.15об]. Вместе с тем, стоит отметить спорадический характер употребления причастий глагола речи в составе рассматриваемой формулы (менее 10 словоупотреблений), как и в других характерных для глаголати конструкциях с глаголами движения и глаголами говорения, где причастные формы речи отмечаются крайне редко.

В последнем случае, правда, сложно однозначно разграничить собственно речевые глаголы и глаголы речевой оценки (типа возроптати), что здесь имеет принципиальное значение, поскольку характерным условием для употребления причастия от речи является ситуация, обозначенная предикатом со значением

1. речевой оценки: и родъ въсхвалить дѣла твоⱶа реку[ще] же съ Дв҃домь придѣте възрадуемъсѧ Г҃ви [1, с. 119, л. 41об];
2. ментального действия: первыи ѿ анг҃лъ старѣишина чину анг҃лку помысли въ себе рекъ сниду на землю и преиму землю [1, с. 87, л. 28об];
3. эмоционального состояния / чувства: любѧше Ѡльга сн҃а св^оего Ст҃ослава рькущи волѧ Бж҃ьⱶа да будеть [1, с. 64, л. 19].

При этом в употреблении форм настоящего и прошедшего времени обнаруживается следующая тенденция: причастие настоящего времени (река / рекущи) указывает на одновременность основного и второстепенного действий, в то время как форма прошедшего времени (рекъ) предполагает последовательность основного и второстепенного действий и по значению приближается к личным формам аориста, о чем свидетельствуют и вариантные написания в Радзивилловском и Московском Академическом списках. Ср.: ѿвѣщавше ж болѧре рекше (в упомянутых списках – рекоша, 3 л. мн.ч. аор.) аще бы лихъ законъ Гречьскии то не бы баба твоⱶа приⱶала Ѡльга [1, с. 108, л. 37об].

Таким образом, анализ употребления причастных форм вербальных глаголов речи и глаголати в «Повести Временных лет» выявляет существенные различия в их функционировании. Причастия от глаголати маркируют коммуникативные ситуации внешнего характера, связанные с передачей информации. В то же время причастные формы глагола речи представляют речь как результат экспликации, «оязыковления» внутренних состояний: размышления, эмоций или оценки.

1. Лаврентьевская летопись // Полное собрание русских летописей. – 4-е изд. – М.: Языки русской культуры, 1997. – Т.1. – 496 с.
2. Сахарова, А. В. Синтаксис и прагматика причастного оборота в древнерусской летописи: критерии распределения предикаций на причастные и финитные в комиссионном списке Новгородской первой летописи [Текст] : автореферат диссертации ... кандидата филологических наук: 10.02.01 / А. В. Сахарова ; Институт русского языка им. В.В. Виноградова РАН. - Москва, 2007. – 29 с.