2013

1. Слова неродного языка в мире героев «малой» прозы Л.Улицкой // На хвалях мовы : да 90-годдзя з дня нараджэня акадэміка М. В. Бірылы : матэрыялы Міжнар. навук. канф. (Мінск, 10–11 верасня 2013 г.) / Цэнтр даследаванняў беларускай культуры, мовы і літаратуры, Інстытут мовы і літаратуры імя Якуба Коласа і Янкі Купалы НАН Беларусі; Бел. дзярж. пед. ўніверсітэт імя Максіма Танка. — Мінск : Беларуская навука, 2014. – С. 321 – 323. 

В.В. Трутько, Минск

СЛОВА НЕРОДНОГО ЯЗЫКА В МИРЕ ГЕРОЕВ

«МАЛОЙ» ПРОЗЫ Л. УЛИЦКОЙ

Почти во всех рассказах Л.Улицкой (циклы «Бедные родственники», «Девочки») в сложной и жесткой реальности эпохи фигурируют в качестве героев люди разных национальностей, и их взаимоотношения, скрыто или явно (или явно и подчеркнуто) обусловленные национальной спецификой, составляют актуальный план текста, порой являются основой сюжета, определяют формирование и развитие ситуаций произведения. Речь идет, с одной стороны, о представителях «титульной» нации, русских, с другой – о людях, относящихся к так называемым национальным меньшинствам: евреях, узбеках, армянах, грузинах, к которым у «титульной» нации не всегда было однозначное отношение. При этом будем говорить о значимых героях, которые сами совершают действия, влияющие на реализацию идеи произведения.

Национальный «фон» сюжетной линии текстов также почти всегда многообразен, что представлено в таких контекстуальных сигналах, как, например, происхождение матери кого-либо из значимых героев. У Гули («Гуля») мать полунемка, у Виктора Петровича («Бронька») княжна грузинская, у Катиной матери («Народ избранный») – цыганская кровь. То есть даже представители «титульной» нации по сути оказываются наполнены интернациональным генетическим «содержанием». И каждый раз подобные факты либо придают новые черты образу, либо обусловливают некие значимые действия.

Как видно из таблицы, только в четырех рассказах в качестве значимых героев фигурируют герои одной национальности – евреи или русские. Однако у главных героинь рассказов «Гуля» и «Народ избранный» (см.выше) в крови – примесь.

Вопросы диалога национальностей очевидно важны для  писательницы, и эта заинтересованность прослеживается не только в сюжетных перипетиях, не только в том, что значимыми героями «назначены» люди разных культур, но и в языке произведения – в языке героев, в том, как они воспринимают слова неродного, чуждого им языка, в диалоге языков. Например, в рассказе «Бедные родственники»: Далее разговор дам шел по-французски, что всегда приводило Нину [домработницу – В.Т.] в тихую ярость. Она была уверена, что хозяйка ругает ее по-еврейски [1, 17].

Можем видеть не только, как воспринимают, но и как применяют герои слова неродного языка:

– Да смотреть-то обидно. Женился на головешке азиятской… Одно слово – Бухара! [1, 53].

Даже фонетический облик слова азиатской (ази[j]атской) передает сопротивление русского языкового сознания, и сочетание двух гласных в одной морфеме пресекается вставным [j], что соответствует закону восходящей звучности и традиционному русскому просторечному произношению подобных иноязычных слов (типа т[иj]атр, фи[j]алка и др.) А топоним Бухара становится именем собственным, отражающим не только сложное отношение старой Паши и двора к молодой женщине, но и отношение к чуждой национальности в целом: иначе почему название редкого по красоте узбекского города стало обозначением не просто непонятного и неизвестного, но неприятного, негативного.

А в следующем примере из того же рассказа «Дочь Бухары» сочетаются интернациональные слова, и представлены сигналы уже трех языков: Так Андрей Иннокентиевич и не узнал до самой своей смерти, наступившей внезапно и легко вскоре после рождения правнучки, о том, сколь рафинированная, перегоняемая многими столетиями в лучших медресе Азии кровь течет в жилах желтолицей и желтоволосой девочки, которую торжественно привезли из роддома имени Крупской в сером «опель-кадете» [1, 54]. Сигналы русской, азиатской и европейской (германской) культур сплелись в один сюжетный узел – в этом примере и во всем тексте. Учитывая, что действие, замешенное на разной крови и разных культурах, происходит в пространстве «архаичной и слободской московской жизни» [1, 50], враждебной чуждому миру, результат оказывается предсказуемо жестоким и сложно-двойственным: девочка с синдромом Дауна, которую предает ее «такой правильный, … русо-русский» отец, а мать, «головешка азиятская», растит и, уже смертельно больная, выдает замуж за еврейского юношу с такой же болезнью. «Брак их был прекрасным», но «ненастоящим» [1, 67]. Частичка чистого, неопороченного счастья вошла в этот мир и сделала его лучше, но эта «частичка» конечна, не будет иметь продолжения…

Интересно, что объяснение не всегда однозначно понятным экзотизмам дается в тексте порой не прямое, а, скорее, описательно-эмоциональное: ...о первых днях внезапно постигшей его любви к девственной красавице, истинному чуду военного времени, присланному в госпиталь вместо демобилизованных медсестер прямо из джанны – мусульманского рая.

Прямое объяснение таким словам также встречается в тексте: …Эмма Ашотовна установила, что Виктория – она звала ее про себя «егрорт», по-армянски «вторая», –  яростно орёт, если бутылочку с молоком подносят сначала ее сестре. Старшая сестра, которую бабушка называла «ара-чин» – «первая», голоса вообще не подавала [1, 127]. В принципе, если говорить о причине введения в данный контекст армянских слов, нельзя не увидеть их «говорящего» фонетического рисунка, который предвещает будущие характеры девочек: бурно-деятельный и по-мужски изобретательный у «егрорт», женственный и застенчиво-мягкий у «ара-чин».  

Вообще Л.Улицкой свойственно отношение к слову как к своего рода совокупности ощущений, наделение его не свойственными ему характеристиками: геометрической формой, вкусом, цветом, звуком, качествами, присущими иным предметам или понятиям (…комплиментарные, извилистые и дохлые слова [1, 93], Держа указку как рапиру, она ткнула ее концом в негнущееся слово «интернациональный» [1, 170] и др.)

 Особенно это заметно при введении в текст слов неродного для данного героя языка: в ситуациях, когда он такие слова слышит или произносит.

Теперь разом рухнула его вера в Маргариту… Все, все, все они… И плоское, лысое, розовое, как блевотина, русское слово произносил он с каким-то садистическим удовлетворением и неистребимым акцентом. «Би-ля-ди» – было это слово [1, 131]. Весь мир армянина Серго перевернулся при мысли, что жена изменила ему, и все его необъятное страдание заключено в слове неродного ему языка, ибо родные армянские слова не могут выразить всего презрения, всей гадливости, всей ненависти…

Способ, форма произнесения слов чужой культуры также важны для понимания миросознания героя и концепции самого автора. Поэтому интересно также обратить внимание на частые ситуации, когда произнесение слов чужой культуры говорит само за себя и остается в контексте без комментариев. Например: А Антонина Владимировна все неслась по опасному пути:

– И армяне, и азербижанцы, – так и сказала «азербижанцы»…мимо, мимо…нет!.. – и евреи! [1, 170].

Таким образом, стремление Л. Улицкой показать «калейдоскоп» людских характеров в жестких рамках сложной и неоднозначной эпохи во многом связано с наложением на эти характеры «знака» национальности. В контексте особенности соотношения между разными «знаками» показаны очень часто именно с помощью слов неродного языка. Автор талантливо обыгрывает восприятие и произнесение этих слов, тщательно обосновывая не только их введение в контекст, но и сам способ введения. И во многом «взаимоотношения» героя и слова (или слов) неродного ему языка определяют понимание развития сюжета, системы образов, концепции самого произведения.

Список использованных источников

1. Улицкая, Л. Бедные, злые, любимые: Повести. Рассказы / Л. Улицкая. – М.: Изд-во Эксмо, 2004. – 384 с.