RSSЛИТЕРАТУРНО-ЯЗЫКОВЫЕ ВЗГЛЯДЫ ШИШКОВЦЕВ И КАРАМЗИНИСТОВ В КОНТЕКСТЕ ПУШКИНСКИХ ВОЗЗРЕНИЙ НА РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК И ЗАКОНОМЕРНОСТИ ЕГО РАЗВИТИЯ
Литературно-языковая полемика шишковцев и карамзинистов долгое время была в центре внимания большинства исследователей предпушкинского периода истории русского литературного языка. Однако статьи, монографии, диссертационные исследования последних лет, выполненные Ю.М. Лотманом (1975). Б.А. Успенским (1985), А.Н. Кожиным (1989) и другими учеными, показали, что в этой дискуссии остается много противоречивого.
Почти все историки языка отмечают, что «основное и исходное положение Шишкова таково: двух языков – церковнославянского и русского – не существует, так как славянский язык есть «корень и основание языка русского». Для карамзинистов же церковнославянский язык и русский литературный не тождественны. Язык «Слова о полку Игореве», летописей и других древнерусских произведений был, по мнению Карамзина и его последователей, «весьма отличен от языка наших церковных книг».
Казалось бы, позиция шишковистов ошибочна, и карамзинисты ближе к истине. Однако последние исследования вносят сомнения в это утверждение. По мнению Б.А.Успенского, карамзинисты рассматривали соотношение церковнославянского и русского языков в «синхронно-функциональном плане» и поэтому видели в них разные языки, а шишковцы — «в диахроническом плане». Успенский говорит, что «как карамзинисты, так и их литературные противники (архаисты) выступают против инородных элементов в языке, но расходятся в своих представлениях относительно того, какие именно элементы являются инородными. Сторонники Шишкова, исходя из диахронической перспективы (взгляд на русский язык с точки зрения его прошлого), рассматривают как инородные элементы те заимствования, которые приобрел язык в процессе своего развития; поскольку при этом считается, что русский язык произошел из церковнославянского, славянизмы заимствованиями не признаются. Между тем карамзинисты, исходя из синхронической перспективы (взгляд на русский язык с точки зрения его настоящего), рассматривают как инородные элементы в языке как раз славянизмы, т.е. заимствования из церковнославянского языка, поскольку церковнославянский признается вообще другим языком, отличным от русского».
Следовательно, карамзинисты трактуют славянизмы как варваризмы, засоряющие русский язык, а представителями лагеря Шишкова они «трактуются как архаизмы или же как слова, призванные демонстрировать связь с литературной традицией и определяющие вместе с тем преемственность этой традиции».
Таким образом шишковисты выглядят более историчными и органичными. Ведь и носители современного русского литературного языка воспринимают славянизмы не как варваризмы, иноязычные вкрапления, чуждые русскому языку, а как архаизмы собственно русского языка.
Многие исследователи считают, что и восприятие шишковцами европеизмов как варваризмов, и отношение к церковнославянизмам как к варваризмам со стороны карамзинского лагеря объясняется наложением на русскую почву, своеобразной интерпретацией представителями обеих группировок пуристических теорий французского классицизма. Представления шишковцев о чистоте русского языка и недопустимости заимствований родственны представлениям французских классицистов о чистоте французского языка, а взаимоотношения русского с церковнославянским представлялись карамзинистам такими же, как взаимоотношения латыни и французского языка.
В вопросе о заимствованиях, который был тесно связан с проблемой чистоты литературного языка, позицию шишковцев также нельзя однозначно интерпретировать как консервативную, а позицию карамзинистов — как прогрессивную.
Традиционная точка зрения на этот вопрос сводится к тому, что шишковцы были ярыми пуристами, выступали против всех заимствований, в особенности против галлицизмов; карамзинисты же подходили к проблеме заимствований взвешенно, выступали против злоупотребления иностранными словами, но не против их употребления. На деле же и для многих карамзинистов был характерен пуризм и консерватизм в вопросе о заимствованиях. Многие видные карамзинисты весьма резко выступали против ряда заимствований.
Например, заимствования, вошедшие в язык в карамзинский период, не вызывали протеста Дмитриева: он рассматривал их как нормативные. Например, трогательный, деликатный и др.. Наоборот, слова серьезный, серьезно и т.п., вызывавшие запреты Дмитриева, получили широкое распространение в пушкинскую эпоху и стали фактами русского литературного языка. Таким образом, признаются вполне оправданными и уместными в литературном языке заимствования карамзинского времени, но более поздние заимствования вызывают неприятие.
С другой стороны, исследователи неоднократно обращали внимание на галлицизмы, особенно синтаксические, в произведениях А.С. Шишкова, который на словах страстно боролся против них.
При рассмотрении собственно стилистического аспекта полемики исследователи обычно цитируют карамзиниста П.И. Макарова:
«Высокий слог должен отличаться не словами, фразами, а содержанием, мыслями, чувствованиями, картинами, цветами поэзии». Казалось бы, прогрессивная позиция: на смену формально-стилистическим различиям приходят содержательные. Однако, игнорируя диалектическое единство содержания и формы, Карамзин и его последователи вели дело к нивелированию языка, сглаживанию стилистических различий. Образцом в этом отношении был для карамзинистов французский язык, где не было лексического противопоставления «высокое— низкое». И если у русских писателей XVIII в. был выбор: в комедии употребить сниженное слово, а в трагедии — высокое, то «в драматургических произведениях французских классицистов такого противопоставления на лексическом уровне не было: и в трагедии, и в комедии употреблялось стилистически нейтральное слово, соответствующее русскому высокому». Эта особенность французской стилистики и привлекала карамзинистов.
Представители карамзинской школы не учли того, что «единство литературного языка национальной эпохи не исключает, а предполагает наличие его разнообразных разновидностей — стилей, функциональных и индивидуально-художественных... В итоге в «новом слоге» вырабатывалось по существу не единство, а «одинаковость» языка для разговоров и различных жанров литературы».
Представители карамзинского направления разрушали ломоносовскую систему трех стилей, стремясь создать единый стиль «для книг и для общества», что не нашло поддержки в дальнейшем развитии литературного языка. Шишковцы же на словах придерживались традиции, но их понимание трех стилей уже расходилось с пониманием авторов ломоносовского периода. Например, в высокий слог у шишковцев попадают «весьма обветшалые» славянизмы, которые Ломоносов вообще выводил за пределы литературного языка; с другой стороны, низкий стиль часто отождествлялся с «простонародным употреблением».
Литературный язык предпушкинского периода, таким образом, встал перед выбором одной из возможностей своего дальнейшего развития: либо пойти по пути преобразования прежней стилистической системы в систему одного (среднего) стиля, либо пойти по пути преобразования и совершенствования существующей системы трех стилей, создания более гибкой и разветвленной системы стилистических разновидностей литературного языка.
Еще одна проблема различно решалась представителями разных литературных группировок – стилистическая проблема выбора слова.
В письме к И.И. Дмитриеву (1821) А.С. Шишков анализирует перевод Вергилия, сделанный молодым автором. При этом его критические замечания по адресу молодого переводчика всегда конкретны, связаны с обусловленностью и целесообразностью слова в ситуации контекста в широком смысле этого слова.
В ответном письме Дмитриев отвергает все «старые» слова, однако не приводит ни одного примера конкретного употребления слова, против которого он протестует. Дмитриев не допускает, что эти слова могут быть использованы в тексте с определенными стилистическими задачами.
Показательно, что лингвистические взгляды Шишкова, при всем их консерватизме, гораздо ближе к языковой программе зрелого Пушкина, чем воззрения карамзинистов.
Пушкин, как и шишковцы, весьма высоко оценивал роль старославянского языка в истории русского литературного языка: «Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его, избавив таким образом от медленных усовершенствований времени». В этой оценке важен не только ее общий положительный пафос (у карамзинистов тоже можно найти благосклонные рассуждения о роли старославянского языка и о месте «понятных», «вразумительных» славянизмов в русском литературном языке). Важно принципиально иное отношение Пушкина к славянизмам как к стилистическим средствам. Если для карамзинистов это все-таки варваризмы, то для Пушкина, как и для шишковцев, это органичная часть современного литературного словаря.
С другой стороны, у Пушкина-реалиста формируется совершенно иной, чем в годы его творческого становления, подход к употреблению иноязычных слов («... винюсь... и так мой бедный слог / Пестреть гораздо б меньше мог/ Иноплеменными словами...»). Именно они, а не славянизмы начинают восприниматься как варваризмы: «Я не люблю видеть в первобытном нашем языке следы европейского жеманства и французской утонченности. Грубость и простота более ему пристали». Но и в своем отношении к заимствованиям Пушкин не пурист, он отвергает лишь употребление европеизмов без надобности, там, где иноязычное слово или выражение «есть помешательство процветать своему собственному» (Шишков), но не отказывает при этом ни одному из «иноплеменных слов» в возможности быть использованным в том или ином контексте со специальным стилистическим заданием.
Стремление карамзинистов создать единый язык «для книг и для общества» (т.е. превратить русский литературный язык в язык одного стиля) также не находит поддержки у Пушкина: «Может ли письменный язык быть совершенно подобным разговорному? Нет, так же как разговорный язык не может быть совершенно подобным письменному... Письменный язык оживляется поминутно выражениями, рождающимися в разговоре, но не должен отрекаться от приобретенного им в течение веков. Писать единственно языком разговорным – значит не знать языка». Он, как и шишковцы, видит стилистическое многообразие языка и осознает необходимость такого многообразия.
Все рассуждения А.С. Шишкова о нормативности или ненормативности того или иного словоупотребления, о его допустимости всегда предельно конкретны, всегда связаны с тем или иным контекстом. Аналогичный подход к выбору слова и у Пушкина: «Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности». Здесь критерий «вкуса», к которому часто апеллировали карамзинисты, наполняется совершенно новым содержанием: стремление к смысловой, стилистической, культурно-исторической, социально-психологической мотивированности использования каждого конкретного слова в каждом конкретном контексте стало основным принципом пушкинского словоупотребления.
Все сказанное позволяет заключить, что существовавшие в предпушкинскую эпоху теоретические взгляды на язык были вызваны к жизни насущными потребностями развития литературного языка, возникающими в ходе этого развития противоречиями. И великая заслуга Пушкина заключалась не в том, что он их сформулировал лучше и точнее, чем шишковцы или карамзинисты, а в том, что он согласовал их с речевой практикой, создав современные нормы словоупотребления.
